Из Магадана с любовью - Данилушкин Владимир Иванович - Страница 79

Воздух на улице был свежий и неподвижный, ветерок дремал за сопкой в состоянии готовности номер два. Опустив письмо в ящик возле гастронома, Крысюк обратил внимание, что магазин еще закрыт. Невольно глянул на часы и удивился: две минуты восьмого, какая рань. И вдруг беспричинная радость охватила его. Приятно было думать об этом дне, начавшемся столь необычно, о будущем материковском тепле, свободе, предоставленной в виде отгула.

Между тем ноги несли к родимой, надоевшей конторе, рука машинально нащупывала и грела ключ в кармане куртки. Эта рука с помощью другой руки сняла куртку, достала папку с неоконченным проектом теплоснабжения нового района, нейроны мозга мягко подключились к толстой стопке бумаги, что-то там озарилось и осветилось радостью раскрепощенного интеллектуального труда.

По странному стечению обстоятельств сотрудники Кошкина-Мышкина пришли в контору позже девяти. У одного оказалось утреннее заседание по линии ОСВОДа, у другого диспансеризация, у третьего ушла третья по счету жена. Начальник задержался по причине «не ваше собачье дело». Одним словом, Крысюк опомнился, когда подошло время обеда. Подумал, было, уйти, но приятная теплота самоуважения окутала с головы до ног. Жаль стало лишиться и вновь искать это приятное расположение духа, когда под руками определенная задача, и она на диво как по маслу катится к своему решению, доставляя маленькую мстительную радость победы над вселенским хаосом и небытием.

Крысюк сходил в столовую, перекусил на скорую руку и вновь с удовольствием засел за расчеты. Ровно в половине шестого он вписал последние цифры и отнес работу наверх. Начальник конторы явно не ожидал увидеть его с проектом, который рассчитывал заполучить через неделю.

— Вот так, значит, проводите отгулы? — Притворно строжился он. — Нарушаете кодекс законов о труде!

— Не знаю, но чувствую себя, как будто заново родился.

— Отдохните все-таки завтра. Тем более что новый проект я смогу вам дать дней через пять-шесть. Технологический отдел задерживает.

Крысюк согласился, но назавтра проснулся, словно от толчка. Сон ему привиделся подходящий, будто нырнул с аквалангом, и кончился воздух. Устремился на поверхность, посинел, почернел от натуги, потерял сознание и очнулся лишь за своим рабочим столом в конторе, за расчетом того самого проекта, который задерживали технологи. И лишь в конце дня ему сказали, что вчера у технолога, который бился над проектом, тоже был отгул.

Когда Крысюк шел вечером домой, весь город был припорошен первым снегом, который на сей раз лежал на улицах и площадях, а не только вершинах сопок. А тот, какой был — подготовительный, что ли? — Притворно удивился Крысюк, помня о прежнем своем изумлении. Удивительно, как только белые хлопья не сваливались с веточек лиственниц, даже самых тонких, должно быть, пропитались липкой приморской влагой. На рябиновых гроздьях они лежали наподобие ваты, некоторые ягодки упали вниз и смотрелись красными глазками из снежной толщи.

Большая городская клумба возле дворца культуры с астрами, настурциями и календулами покрылась снегом, и невозможно было оторвать глаз от мешанины желтых, синих, оранжевых лепестков и холодной завораживающей белизны. Острая жалость к погребенной красоте пробежала по жилам, и все системы его сжались. Наверное, он не смог бы даже проглотить глоток чая с лимоном, если бы налили. Впрочем, не стоит брать так близко к похолодевшему сердцу, можно его отморозить. Бывает свежезамороженная клубника, так и цветы, успокоил он себя.

И вспомнил горечь на губах и в ноздрях, когда в костер бросают березовые ветки, в первый миг, пока не вспыхнут листья, они пахнут пронзительно и спиртово, это вопль запаха. Костер под названием «Сибирская осень», где прошла его юность, горит долго, по месяцу и более, и в первый день, когда ударит заморозок по ветвям, как по рукам, стоит пронзительная грусть, и обидно за всю эту зелень, и оторопь берет, потом, когда пожухнут листья, человек смиряется, начинает считать цыплят. Наступает бабье лето и, не в пример Магадану, еще с месяц можно наслаждаться теплом.

Однажды он был на свадьбе, познакомился с девчонкой, провожал ее до дома, целовал руки, и они пахли русалкой — от черной икры, которую подавали на комсомольско-молодежном пиру. Где она теперь, не о том речь, а о том, почему вспомнилась — неужто, морской ветерок принес такую фантазию? Потом девушка всегда пахла сладостью, слюнки текли от ее аромата, и это вовсе не духи, а карамель, русалка работала на фабрике «Красная Сибирь». И сейчас откуда-то донеслась сладкая восточная нота, но ее смял литой магаданский ветерок. Если пить этот влажный воздух, вдыхать слабый отдаленный аромат рыбки корюшки и йода водорослей, в ответ изнутри клокочет влага, заполняет гортань и носоглотку. Хочется вдыхать поглубже, чтобы стало больно легким и закружилась голова.

В порыве чувств он прочел тогда русалке «Увяданья золотом охваченный…» Она перебила, кстати, мол, напомнил, ведь Жердяев у нас так и остался неохваченный культурно-массовой работой, не удалось затащить в хор, женский, правда, но искусство требует жертв, как и все, что связано с прекрасным полом.

Морской ветерок, Крысюк неуверенно называл его бризом, набегая из-за домов, имел запах стерильных простыней, как после бани, где ты смыл следы пребывания в больнице. Крысюк не хотел развивать эту тему, поскольку неминуемо скатывался к яркому стопорящему видению всеобщего финала: он на холодном, залитом светом, столе, голый — не то слово, холод проникает внутрь, к самому сердцу сквозь хирургический разрез, все кончено, льдинками стынет кровь. Несколько лет подряд не проходит и дня без такой картинки. Это отнимает много сил — страдать и нейтрализовать свое страдание, пережигать его во внутренней печурке. Он давно убедился в том, что жить невозможно без хорошей ежедневной анестезии, но старался ограничивать себя, чтобы не спиться и не попасть в алкогольную зависимость.

Переходя улицу, поскользнулась и приземлилась на красивый аккуратный зад симпатичная не старая женщина, и ее красивые ноги в телесного цвета колготках стали на мгновение видны от колен и выше. Крысюк готов был голову отдать на отсечение, что это русалка из его юности, даже приостановился, чтобы уловить обонянием ее карамельный аромат. Но виденье растаяло в следующий миг. Он готов был догнать ее, если бы не опасенье новой сердечной раны. Встречая примелькавшихся женщин на улице, он поражался их ухудшающемуся внешнему виду, отказываясь верить, что и сам необратимо постарел.

Крысюк пересек улицу, с крыльца магазина «Полярный» глянул на север, улица уходила в гору за горизонт, и в наползающих сумерках казалась отвесной стеной, украшенной гирляндами огоньков, и неторопливые автобусы ползли вверх, как жуки, цепляясь своими колесиками, как присосками, за серый, блестящий от таявшего снега, асфальт. Он любил этот полный экзотики вид и жалел, что не обладает даром изображать на полотне уголки города, полные особой прелести, печальной красоты, щемящей нежности и раздумий о конечности бытия. Он мог лишь воспроизводить их в своем воображении, закрыв глаза, чтобы заснуть. Сумерки, нежно перемежаемые с первоснежьем. Потрясение. Ну, ясно. Снег пробуждает художника, но только какого — не рисовать же носом, чтобы получилось несколько расквашенных капель и насморк. Стена света, магазин «Полярный», шелудивый малый продает картофель в двух пакетах, у него слюни бегут от предвкушаемого принятия на грудь.

Резкий энергетический удар вдруг обрушился Кошкину-Мышкину в лицо. Он не сразу понял, что это такое. Конечно, запах. Вдруг обострившемся обонянием уловил не только волглую свежесть уличного полупростора, но и гниль зубных протезов, неповторимый букет лука, чеснока, уксуса, ацетона, произведенного в недрах больного желудка из некачественного алкоголя, плохого табака, немытого тела и не стираного белья, что легко обозначалось как запах бича. К этому аромату нищеты — лагерно-больничному духу легко приблизиться. Надо только спать одетым, изредка мыться хозяйственным мылом с одновременной сменой белья и хлорирования его, стиркой портянок, сушить в комнате валенки и держать в связках лук, поближе к теплу, курить махорку и вживить в себя степенное прозябание волкодава.