Продавцы теней (СИ) - Друбецкая Марина - Страница 29

— Потому что отрезаны от всего и ото всех.

Чардынин, не желавший поддерживать тему отшельничества, промолчал.

Наняли дачу в горах, в нескольких километрах от Ялты. Васенька Чардынин, верный друг, понял, что деловые планы форсировать не надо — а то Саша совсем забросит идею русского Холливуда. Все то, о чем они говорили в Москве перед отъездом — освоить купленные давным-давно земли, построить съемочные павильоны под крымским солнцем, снимать про приключения — горные дороги, корабли, отважные пираты…

Зимний Крым Ожогина успокоил. Дачу он просил не новомодных архитекторов — чтобы без люстр в виде цветков, теряющих лепестки, и без окон в виде плачущих рыб, а старенькую, с колоннами, от какого-нибудь отставного отшельника оставшуюся в наследство неведомо кому, мертвой душе. А Чардынину что? Ему только идею подкинь, и он тихонько, неторопко ее пестует, в одежки реальности одевает — слой за слоем, как малыша на зимнюю прогулку. Телеграммку пошлет, еще одну, пяток, звоночек телефонный — подряд десяток разков, — глядишь, и все решается, как будто само собой, а Василий Петрович только тихо руки потирает и посмеивается.

Дачку он нашел неожиданную: когда-то она принадлежала Великому драматургу, покойному мужу Зарецкой, а, стало быть, сейчас — ей самой. На этой дачке рядом с другом Чардынин зажил в тихом предвкушении, что скоро что-то начнется — уж наверняка. Последние полтора года, когда Ожогин почти отошел от дел, помощник его отчасти свыкся с дремотной жизнью, казалось ему, будто время проходит под пыльными плюшевыми пальто в гардеробной, которые, может, и разберут к зиме, а то и новые купят. В какой-то момент хотел уехать домой, в Нижний, к небольшому фамильному кожевенному делу, но Саша так просто попросил его не бросать, что остался. Вроде как младшим братом. Теперь же, во влажном январском Крыму, с театральными сугробами на кустах магнолий, он чувствовал: пыльное время подходит к концу.

Потихоньку от друга Чардынин обзавелся крымскими картами, которые рассматривал, сидя в другом конце дома, на балкончике со стороны, противной от моря. Земли, купленные Ожогиным в середине 10-х годов, были огромны. Чардынин водил пальцем по карте и мечтательно перебирал названия будущей кинодержавы, невидимой даже в его воображении, но… Мечталино? Светлый путь? Были тут в чести старинные тюркские названия, от которых веяло темным колдовством, были и другие — гордые, греческие. Новый Ливадион? Или просто — Рай?

Ожогин в основном сидел дома. Сначала часами просиживал около окна, разглядывая пейзаж: склон каменистой горы справа, низкорослый лес вниз-вниз — до моря, — высокие мачты двух пальм и кипарисов на уступе слева. Живность с собой он не взял, даже собак, по которым очень скучал. Однако новых покупать побоялся — тоска и боль охватили его, когда подумал о новой привязанности.

Иногда выезжал в Ялту, один. Как-то встретил там приятнейшую пару: виолончелист и его жена, певица. Они путешествовали по южным землям и Кавказу, давая концерты там, где заблагорассудится: предлагали городским властям вывесить афишу, и слушатели к вечеру собирались. Оказывается, виолончелист был очень известен и в Европе, и в русских столицах, но сбежал от безумств почитателей и антрепренеров, захотел свободы. Теперь за ним из города в город кочевали праздные зрители, но таких было немного.

От приглашений местной знати выступать в домах или погостить путешествующие музыканты отказывались. Но на приглашение провести несколько дней в доме Ожогина Владислав Лямский согласился. Обратил внимание на печальный взгляд полного господина, приславшего букет цветов певице и коробку с редким коньяком музыканту.

Гостили Лямские два дня. Ожогин показывал им выписанный из Франции атлас растений, которым, вероятно, могло бы найтись место в здешних садах. Свой род занятий он отрекомендовал как «по строительной части». Но вечером, когда, закутанные в пледы, они сидели на террасе второго этажа, когда заговорили о том, что небо и море сливаются в экран, очерченный рамками горы справа и кипарисами слева, Ожогин сдался.

— А вы хотели бы сыграть для фильмы? Не для глупой мелодрамы, конечно. Но если крупная трагедия? — отчего-то волнуясь, спросил он Лямского.

Лямский, невысокого роста человек с улыбающимися глазами, едва не подпрыгнул на стуле от удивления:

— Я наконец узнал вас, Александр Федорович! Мы были однажды на вашей премьере — что это было? «Каскады нот в сиянье звезд»? Что-то в этом роде. Да, я играл бы, но, знаете, не как сопровождение, а в дуэте с фильмой. Думал об этом. Вот, смотрите, по нашему экрану, — он показал на бледное молочное небо перед ними, — двигается облако. — Лямский уже открывал инструмент и ставил перед собой. Виолончель была решительно покрупнее, чем он, и даже, казалось, что это не музыкальный инструмент, а его волшебный походный домик, что он может — раз! — и исчезнуть в нем. — Облако — я даю ему тему. — Он сыграл несколько нот.

Поплыла мелодия и, следуя ей, облако, висевшее доселе статично, двинулось в путь. Чардынин усмехнулся. Ожогин рассмеялся. Певица поцеловала мужа в плечо. Ветер пригнал еще три облака — и Лямский дал по нотному кульбиту каждому из них. Они — три сливочных помпона — остановились, словно прислушаться, и вместе с четвертым меланхолично двинулись из «кадра», в сторону Ливадии. Виолончель пропела брутальный пассаж — и небо посерело, молочная пелена обернулась темной подпушкой, блеснул металлический предгрозовой луч солнца. Певица постукивала пальцами по столу в такт мелодии, окутывая мужа любовным взглядом. Ожогин продолжал смеяться, утирая глаза платком. Чардынин озадаченно переводил взгляд с Лямского на небо и обратно. Мажорная буря оцепенела — пауза, — бьется только одна высокая струна со звуками ожидания — то ли гудок поезда вдалеке, то ли чей-то стон во сне. Все затихли. Насторожились. Чардынин оглянулся. Слуга, державший в руках поднос с чаем, тоже застыл. В наступившей тишине над столом пролетела ночная бабочка. И Лямский закончил представление бравурным кафешантанным пассажем. Жена зацеловала его, затормошила. Остальные аплодировали.

— На месте облака могут быть гонщики или путешественник, заблудившийся в горах, понимаете? — спокойно продолжил Лямский разговор. — Или странный комик, какого еще не бывало. Без торта под мышкой и ломания стульев, а молчаливый тихий человек. Печальный, как вы, Александр Федорович.

Скоро стемнело. Вернулись в гостиную. Отражения в стеклах балконов и окон умножали количество присутствующих. Жена Лямского, смуглая Изольда, не проронившая за день ни слова, тоже захотела показывать фокусы: встала перед невидимым роялем, перевернула несуществующие нотные листы, дала указание отсутствующему аккомпаниатору, приветствовала зал скромным поклоном и запела. Это был романс Аренского, очень грустный и внезапно рассыпающийся на капельки авангардистских нот в конце каждого куплета.

Ожогин отвернулся к окну — его начали душить слезы, в нем неостановимо таяла боль, примороженная в разных уголках, коридорах, чуланах его большого тела. Он остро позавидовал любовной дружбе Лямских.

Ожогин первый раз за полтора года без Лары признался себе в своем одиночестве. В том, что одиночество мучит его как грязная одежда, прилипающая к телу, не дает дышать, мешает двигаться. Вдруг с ошеломляющей ясностью он понял, что всегда был одинок. Что они с Ларой назывались парой, но по-настоящему никогда не были вместе — рука в руку, глаза в глаза — и что его любовь к ней, которой с избытком хватало на двоих, не избавляла от одиночества, а лишь прикрывала его жалким покровом иллюзий. Он вздохнул — да так громко, что перебил певицу.

— Что ж это я! Простите великодушно! Какой же стыд глупейший, — закашлялся Ожогин.

— Это вы меня простите, — смутилась певица. По инерции она продолжала пантомиму и сделала знак невидимому аккомпаниатору убирать ноты.

— Да нет, что вы… у меня обстоятельства неудачные, поэтому… — он подошел к тому месту, где между столиком с чаем и книжными шкафами рукой певицы был нарисован рояль. — Не убирайте ноты!