Продавцы теней (СИ) - Друбецкая Марина - Страница 54

Публика, лениво переходя из фойе в зал и обратно, перешептывалась: никто точно не знал, но поговаривали, что государь и государыня лично пожалуют на премьеру.

Лизхен, войдя в театр, отколола бант, который совершенно не шел к ее серебряному струящемуся платью, и украдкой кинула за портьеру. Взяв бокал, оглянулась по сторонам. Петербургское общество она не знала и приготовилась скучать. Негодяй Жоринька! В последний момент телефонировал, чтобы она приезжала. Даже не встретил на вокзале! Теперь она весь вечер будет одна-одинешенька томиться в партере, а он — красоваться перед публикой, сидя в директорской ложе со съемочной группой! И Ленни нет. Она больна. Лежит дома, в Москве.

Эйсбар, Гесс, Зарецкая и Жорж Александриди в это время выходили из авто у служебного входа. Вездесущий лилипут Метелица услужливо распахивал перед ними дверцы машины, подавал руку и, ежесекундно оглядываясь и приседая в нелепых полуреверансах, вел всю четверку театральными переходами к залу. Из гримерок пахло пудрой, помадой, потом и старым пыльным платьем. Жорж споткнулся о какой-то железный выступ и выругался.

Вошли в боковую ложу. Зал был полон, и Эйсбар сразу понял, что публика взволнованна. Зал представлял собой живописное зрелище. Мыслящая аристократия и крупные чиновники — по большей мере во фраках, жены — в платьях с открытыми спинами. Авангардная богема — в разноцветных цирковых доспехах. Средний класс, надежда разума и воли, немногочисленный в партере, — в сюртуках и старомодных платьях, иной раз, кажется, из гардероба Художественного театра, где хранятся костюмы для чеховских пьес. Увидев режиссера, оператора и актеров, многие привстали, чтобы разглядеть их. Другие все время оглядывались на царскую ложу, ожидая выхода августейшей семьи. Тут погас свет. Фильма началась.

Эйсбар подался вперед и впился глазами в экран. Он смотрел свою фильму с ревнивым неистовством, будто проверяя себя. Ноздри его раздувались. Пальцы мяли бархатный парапет ложи. Прошло минут десять, дверь ложи скрипнула, и он раздраженно обернулся. В ложу, вытирая лоб платком, входил запыхавшийся Долгорукий: мотоциклетка с металлической коробкой, в которой лежала последняя, укороченная на две ужасающие минуты часть фильмы, только что прибыла из монтажной.

Постепенно Эйсбар успокаивался. Глаза, привыкшие к темноте, все чаще обращались к зрительному залу. Реакция публики — вот что волновало его теперь. Зал, замерев, смотрел на экран. Казалось, люди даже дышат в унисон. Вот пронесся общий вздох. Вот все в едином порыве подались вперед. Вот откинулись с облегчением на спинки кресел. Когда старуха-ведьма вязальной спицей колола лицо гимназистки, раздались женские крики. Эйсбар улыбнулся. Вот разлетелся в воздухе дирижабль, и зал застонал. Вот спаниель печально положил морду на лапы и закрыл глаза. Замелькали белые платки, раздались всхлипы. Вот упал в грязь белый императорский стяг. Раздались возмущенные возгласы. Вот оскалился во весь экран черный «ворон» — Жорж Александриди, — и зал в страхе оцепенел от его дьявольской усмешки. Он владел этими людьми. Он дергал их за ниточки, жилочки, нервы.

Последняя часть. Вот отсмеялся Жорж. Сейчас будут кадры уничтожения царской семьи. Но… Что это? На экране ничего не произошло.

Душная волна гнева захлестнула Эйсбара.

Начался грандиозный финал. Озверевшая толпа рвалась к Зимнему и, как волны об утес, разбивалась о стройное нерушимое сопротивление.

«Браво!» — крикнули в партере. «Браво! Браво!» — раздалось в разных концах. Кто-то вскочил. За ним — другие. Появился титр «КОНЕЦ ФИЛЬМЫ». Зажегся свет. Зал неистово аплодировал. Вдоль проходов бежали люди. Студенты свешивались с галерки.

— Прошу на сцену, — улыбаясь, сказал Долгорукий и, предложив руку Зарецкой, увлек их за кулисы.

Мгновение — и они очутились перед тысячным залом. Внизу, перед оркестровой ямой, клубилась целая толпа. Эйсбар сверху смотрел на кричащие рты и мелькающие руки, которые он заставил кричать и мелькать.

— Кланяйтесь! Кланяйтесь! — шептал сзади Долгорукий.

Краем глаза Эйсбар видел, как смущенно топчется рядом с ним Гесс, как по-актерски профессионально кланяется Зарецкая, как, надменно склонив специально к премьере остриженную голову, сверкает манишкой Жорж. Он сделал шаг вперед, к краю рампы, прижал правую руку к сердцу и так оставался недвижим несколько долгих минут, благодаря толпу за то, что безропотно позволяет владеть собой.

За кулисами Долгорукий отвел его в сторону:

— Вас ждут в царской ложе, Сергей Борисович. Николай Александрович и Александра Федоровна хотели бы выразить…

— Вы, князь, ничтоже сумняшеся вырезали сон «ворона». Не хотите об этом поговорить? — зло перебил его Эйсбар.

— А вы хотите? Я одним из первых оценил размах вашего таланта и хотел бы представить его нашему обществу во всем блеске. По-своему я восторгаюсь вашей художественной провокацией — а ведь это именно провокация, не так ли? Вы так точно чувствуете ткань истории и понимаете, мы не можем сейчас себе позволить, чтобы эта материя, фигурально выражаясь, полыхнула, причем прогорела до дыр! Ваша фильма обращена ко всему обществу, наш милый, прекрасный Сергей Борисович, ко всему нашему наивному, доверчивому обществу, и в этом его предназначение, дорогой друг! Если же вы хотите снимать фантазии, сны, Эдгара По, Ницше, так мы вам создадим условия. Вы меня понимаете? — Долгорукий говорил, говорил, говорил. Эйсбар хотел было перебить, но ему никак не удавалось вставить слово.

Навстречу им уже шел представитель канцелярии Двора, учтивый молодой человек со специфическим обнимающим и приглаживающим взглядом, который будто отряхивал с визави пылинки, разглаживал случайные складки на костюме — готовил к выходу на истинную сцену, к истинным огням рампы.

— Сергей Борисович, приятно познакомиться! Пожалуйте сюда. Вас уже ждут. — Он открыл дверь царской ложи и пропустил вперед Долгорукого и Эйсбара.

Царь стоял за спинкой кресла, в котором сидела Александра Федоровна. Наследник, вытянувшийся подросток, блестел глазами в глубине полутемной ложи. Из принцесс была только младшая, 21-летняя Анастасия. Императрица встала, чтобы быть вровень с мужчинами. Принцесса выступила вперед. На ярком свету ее лицо казалось теплым, кремово-сливочным.

— Пожалуйста, Сергей Борисович. — И она протянула ему серебряный, искусно сплетенный ошейник и поводок из мягкой свиной кожи с серебряными бляшками. — Мы с сестрами хотели передать… для спаниеля.

Эйсбар в замешательстве взял ошейник. Он не знал, как благодарят принцесс за подарки. Императрица натужно улыбнулась и пожала плечами. Поступок принцессы был слишком эксцентричен.

— Ваш талант — достояние российской культуры, Сергей Борисович, — заговорил император. — Мы не могли себе представить, что синематографический экран может быть полотном, равным великому европейскому живописному искусству.

Эйсбар еще раз поклонился. Он слушал, но на самом деле не мог оторваться от хрупкого лица Алике. Оно было освещено сзади ярким светом из партера, а впереди — маленькой подсветкой от бриллиантов в уборе и оттого казалось прозрачным. Черты его повторялись в столь же тонком абрисе лица дочери.

Эйсбар подумал о том, что выставить так свет на съемочной площадке было бы очень непросто. А Долгорукий уже теребил его за рукав. Аудиенция была окончена.

Они вышли на площадь. У Эйсбара слегка кружилась голова. Все, что происходило последние два часа, казалось нереальным. И этот последний кадр: обращенные к нему улыбающиеся лица царя и царицы.

— Медам! Месье! Прошу в авто! Занимайте места! — раздавались голоса проворных юношей-распорядителей.

Подскочил Метелица, потащил их с Долгоруким к автомобилю, распахнул дверцу.

— Куда? — недовольным тоном спросил Эйсбар. — Мы не договорили про сон «ворона». Где негатив?

— Помилуйте, Сергей Борисович, как это «куда»? — удивился Долгорукий. — На прием, конечно! А про сон и про сны поговорим не сегодня.

Эйсбар сжал кулаки, но сдержался. Прием… Какая глупость! Бессмысленное времяпрепровождение. Но Метелица уже заталкивал его в авто.