Тот, кого выбрал Туман (СИ) - Вонсович Надежда - Страница 27

Макар честно пытался понять о чем девка трещит, а когда понял, когда дошла до него вся гадость разговора этого, скинул руки её с себя. Зачем слушать ему речи её срамные.

А она, выговорившись, притихла. Стоит и за спину Макару внимательно так смотрит, точно разглядывает что — то.

Макар тоже повернулся.

Да в избе оказался.

Все углы, вся утварь туманом, как покрывалом занавешена. Только лавка освещена.

Девка эта, что рядом с ним сейчас стояла, на лавке той лежала. Он и не узнал её сразу. Осунулась вся. Лицо, точно сажей замазано, серое, страшное. Под глазами тоже чернота. Только губы белые.

Она лежала с глазами закрытыми и стонала. Никогда Макар стонов таких не слышал. Тихие, хриплые, точно само нутро её, извергало из себя стоны эти не человеческие.

Помирает девка и ученным быть не надо, чтобы понять это. Последние часы сердечко её трудится. Считай у самого края стоит, если уже одной ножкой его не переступила.

В избу вошёл парень.

Молодой ещё, зеленый, даже бороды-то толком не наросло. Так пару волосков торчит.

Макар напрягся. Он знал этого парня. В каждом движении, в каждой черточке его все было знакомо.

Чёрные, кудрявые волосы. Чёрные, точно уголь глаза, брови. Чернота такая только у Лапиных была. Чернее их и не сыскать на деревне.

А потом взгляд выхватил шрам.

Ещё мальчишкой бровь он рассек. Кровищи было много. После этого бровь его левая на две разделилась. На месте шрама не росли волосы, тонкая дорожка там была.

И сейчас Макар явственно видел её, дорожку эту.

Сомнений и быть не могло.

Перед ним стоял молодой Русай Лапин.

Парень быстро подошёл к лавке. Остановился, наклонился, всматриваясь в девку, точно не узнавал. Глаза его желтеть стали. «Зрение перестраивает»-мелькнула у Макара мысль.

Русай покрывало отдернул. Руку девкину поднял, рассматривать стал. «Странно, ей-богу, как на диковинку любуется»

Макар тоже зрение своё изменил, и после этого и сам от девки глаз оторвать не смог. Про все забыл, про Русая, про туман, про Беловука, оставшегося в избе.

Кожа её была точно серебро. Она блестела, как снег под солнцем, переливалась белыми, синими, голубыми, серебряными бликами. Казалось, что изнутри девушки свет идёт, подсвечивает все это великолепие. Это было безумно красиво. Красиво и жутковато.

Макар, словно заворожённый стоял, словно дышать разучился.

Никогда Макар о таком не слышал. Неужто чудо он настоящее видит. Только откуда чудо в этой избе появиться могло?

У Макара, на секунду сердце кольнуло. Мысли забегали, что-то здесь было не так. «Думай, думай, Макар»- сам себе нашептывал. А потом слова недавнишние вспомнились, те что мама говорила: «Но если почувствуешь, а ты это почувствуешь и увидишь, Макар, что у края человек — отпусти. Облегчи страдания, но отпусти»

Неужто это и есть край, неужто именно так смерть-то и выглядит. Красиво, завораживающе, сверкая.

Пока Макар думы свои думал, Русай девушку накрыл, аккурат до подбородка покрывало натянул.

Присел рядом с лавкой, пальцы в волосы свои смоляные запустил. Долго сидел, как болванчик качаясь.

Потом встал резко, да к окошку кинулся, занавески задернул. На двери крючок опустил и повернулся к лавке. Смотрел сосредоточено, внимательно, точно с собой борясь, а потом, взлохматив себе волосы, к лавке бросился.

Аккуратно ладонь на голову девки положил. Силу выпустил. Видел Макар, как ладонь его думкой окуталась. Медленно по телу ладонь поползла. Понял Макар, что надумал Русай. Не лечить он её будет, у смерти вырвать хочет.

Именно в этот момент Макар понял, всю неправильность поступка этого. Не в праве решать они, кому жить, кому умирать. Права Мама. Но он не осуждал Русая. Всем сердцем знал, что так же поступил бы. Не бросил бы мать умирать и мучиться. Вырвал, выскреб бы у смерти. И будь что будет.

Рука Русая замерла внизу живота.

Он напрягся, даже пот на лбу его выступил. Тяжело ему было со смертью бодаться.

Со стороны будто ничего и не происходило, стоит парень рядом с девушкой, рукой живот ей накрывает. Но стоило изменить зрение, то открывалась совсем другая картина.

Серебро с девки медленно, тонкой струйкой, в ладонь парня сочилась. Перетекала, точно ручеёк блестящий.

Русай бледный был, сосредоточенный. Вторую руку девки на лоб положил и медленно Силу в неё вливать стал.

Казалось, ещё минута и сам Русай рядом с этой девушкой ляжет. Больной и выжатый.

Макар к ним дернулся, помочь хотел, но точно на стену невидимую напоролся.

— Ты там сторонний, чужой. Неужто прошлое изменить захотелось.

Макар даже вздрогнул, совсем забыл, что рядом Баба эта стояла, точно приклеило её к Макару.

— Он спас меня. С того света вытащил. Жизнь мне подарил, а потом эту жизнь забрал.

Девка изменилась, казалось, постарела, осунулась. Глаза не блестели боле, синь их не радовала чужой глаз. Потухли они, точно туманом покрылись, выцвели.

— Через два месяца муж мой утонул. Я радовалась, дура. Дышать стало хорошо, свободно. Думала, вот оно счастье-то. А Русай меня не принял. Не потому что грех на себя взяла великий. Убить ведь чадо в утробе своей, страшнее убийства. Не этого испугался Русай. Он ничего не боялся, кроме одного. Пришёл он ко мне после похорон. Всё рассказал, и про волка своего, и про Силу, и про судьбу его и будущее. Я не струсила. Я поверила. А потом встал он, как вкопанный, глазища свои огромные, чёрные на меня выкатил, слезы даже проступать стали и точно прощается, смотрит так не хорошо. Понял он тогда, Сила показала, что чрево мое пустое. Всегда сухим и калеченым будет. Никогда не понесу, бездетна я теперь. Вот этого Русай и испугался. Любил меня пуще всего на свете, но отказаться смог. Ему дети, внуки, правнуки нужны были. Горяй — сын его, Болеслав- внук и ты, Макар-правнук. К тебе ниточку вёл. Ради тебя, ради продолжения Силы жил он. А у меня, Макар, от Силы той, что Русай в меня влил, дар открылся. Много вижу, много знаю, да и живу уже, ой как долго, всё помереть не могу. Век землю топчу одна одинешенька, как неприкаянная. Как проклятая. Всех схоронила, всех пережила. Любови приходят и уходят, и мужики меняются, а дитё всегда при тебе. Самое главное, это в жизни. Дура была молодая, не ведала, что от такой благодати отказываюсь. Ну, и пусть, что не от любимого, от чёрного и злого. Зато мой! Родненький!

Макар давно уже понял, кто стоит перед ним. Всегда она особенно относилась к нему. Не раз помогала. Точно к родному сердечко её тянулось.

Макару не было её жалко. Тоскливо было, обидно и больно за всех баб, что грех такой творят. Молитв от аборта, которые снимают грех, не существует. Всю жизнь крест баба на себе несет.

Но есть способ облегчить свою совесть. Помощь оказать тем, кто надумал грех совершить, остановить их. Не зря Вецена, как только почует, что понесла баба, как коршун над ней вилась. Ведать и отговаривала, и помогала, и вымаливала дитё оставить. Кто ж знает скольких она чад, да баб спасла.

— Господь, видя покаяние и плод, достойный покаяния, дела милосердия, спасительное терпение скорбей, силен помиловать любого кающегося грешника, — тихо сказал Макар и сам сделал шаг назад.

Девка растворилась в тумане. Макар опять остался один.

В голове пусто, точно этот Туман в неё проник. Ни одной мысли, ни одного звука и образа — тишина. Одна сплошная, давящая тишина.

Макар просто хотел домой, хотел чтобы все это закончилось.

Но как же редко наши желания воплощаются в жизнь.

— Знаешь, сказ про Чомора, Макар?

Макар встрепенулся. Сердце быстро затрепетало в груди.

Из тысячи узнал бы этот голос. Спокойный, глубокий и такой родной. Очень много времени прошло, с тех пор когда он слышал его в последний раз, но не сомневался ни секунды. Это говорил Русай. Его голос услышал сейчас Макар, его.

Перед Макаром тропинка выстелилась, а по ней, медленно на встречу ему шёл волк.

Казалось, чему можно ещё удивиться в этом Тумане? Казалось, уже ничего не поразит и не встревожит Макара.