Принцы демонов. Умирающая Земля. Хроники Кадвола. Планета приключений. Книги 1 - 16 (СИ) - Вэнс Джек Холбрук - Страница 600

Глауен же отправился в апартаменты, которые он занимал вместе с отцом, где мгновенно освободился от своих темных одежд, встал под горячий душ и стал переодеваться в сухое. Неожиданно его оторвал от этого занятия звонок телефона.

— Слушаю! — крикнул он.

На экране появилось лицо Бодвина Вука, и спокойный голос произнес:

— Солнце давно село. И ты явно давно прочитал письмо Флоресте. Я ждал, что ты позвонишь сам.

— Я прочитал всего лишь два предложения, — рассмеялся Глауен. — Отец жив — это точно.

— Хорошие новости. Так что же ты замешкался?

— На берегу была заварушка, которая кончилась уже в воде. Я выжил. Кирди утонул.

— Молчи! — стукнул себя по лбу Вук. — Ужасные новости! Он же тоже Вук!

— Во всяком случае, я как раз собирался позвонить вам.

Вук подавил вздох.

— Мы сообщим об этом, но сделаем вид, что ничего не было. Ясно?

— Ясно, сэр.

— В общем-то я не совсем доволен твоим поведением. Этого нападения все-таки следовало ожидать.

— Я и ожидал, сэр, для чего и пошел на берег. Кирди ненавидит океан, и я надеялся, что он не будет особо рыпаться. Но, увы, он умер именно той смертью, которой больше всего и боялся.

— Хм, — крякнул Вук. — У тебя здоровые нервы. А если бы он подстрелил тебя из кустов и пробил бы письмо Флоресте? Что тогда?

— Кирди так бы не сделал. Он хотел посмотреть мне в лицо, прежде чем отправить на тот свет.

— А если бы он изменил своей привычке, ну, хотя бы на этот единственный раз?

— В таком случае, ваш отдел изрядно пострадал бы, — подумав немного, пожал плечами Глауен.

— Хм, — опять крякнул Вук, но присовокупил к этому еще и гримасу. — Народу у меня, конечно, немало, но на такие опустошения я не согласен. — Он откинулся в кресле. — Ну, и хватит об этом. Принеси письмо в контору, и прочитаем его вместе.

— Слушаюсь, сэр.

И Глауен хотел уже выйти из комнаты, как вдруг почему-то, положив пальцы на ручку двери, задержался. Подумав немного, он вернулся и зашел в соседнюю комнату, служившую в качестве кабинета, где сделал копию письма Флоресте. Сложив ее, он положил бумагу в выдвижной ящик стола, а подлинник в карман, после чего и вышел.

Через десять минут Глауен был уже в Бюро «Б» на втором этаже нового агентства, где его тут же принял в своем личном кабинете Бодвин Вук.

Как обычно, Вук восседал в обитом кожей кресле. При входе юноши он протянул ему руку, не вставая.

— Ну, если позволите. — Глауен отдал ему письмо, и Вук махнул, указывая юноше на другое кресло. — Садись.

Глауен повиновался. Вук вытащил письмо из конверта и начало читать вслух, не особенно вдаваясь в экстравагантные особенность стиля Флоресте.

Письмо было несколько излишне дискурсивное, а порой и вовсе скатывалось в объяснения философии самого Флоресте. Он выражал pro forma оправдание своим действиям, но слова его не убеждали, и все письмо в результате представляло собой весьма посредственную попытку самооправдания. «В этом нет вопроса, и я решительно это утверждаю, — писал он. — Я один из очень немногих, кто действительно заслуживает названия сверхчеловека. Таких, как я, воистину единицы! Ко мне неприложимы стандартные мерки общественной морали, они не в состоянии соотноситься с моей сверхсозидательностью. Увы! Но я оказался как рыба в банке, плавающая с другими рыбами, и должен подчиняться их правилам, не то они откусят мне плавники!»

Флоресте признавал, что преданность искусству — и только она — и привела его к нарушению закона. «Я имел великие цели, но попался в ловушку — и вот мои плавники должны быть откушены! Но случись мне снова сделать это, я повторил бы свои действия, но только более тщательно и осторожно! Разумеется, не часто удается снискать похвалы общества тогда, когда человек безмерно вызывающ и попирает все те догмы, что въелись в саму душу этого общества. Хотя в этом отношении общество напоминает огромное, но раболепствующее животное: чем больше ты его бьешь, тем больше оно лижет тебе руки. Но, что говорить, теперь уже поздно рассуждать обо всех этих тонкостях!»

Далее Флоресте откровенно оправдывал своим преступления: «Их трудно оценивать по привычной шкале и считать просто преступлениями. Исполнение моей великой цели может вполне оправдать жертву в виде нескольких жалких представителей человечества, в существовании которых все равно не было никакой пользы!»

Вук помолчал, прежде чем перевернуть страницу, и Глауен успел вставить:

— Эти жалкие представители, разумеется, не согласились бы с таким утверждением.

— Естественно, нет, — буркнул Вук. — Его главный тезис абсолютно спорен. Мы никак не можем позволить, чтобы любой бродячий собачий брадобрей, называющий себя артистом, совершал преступления якобы во имя своей музы.

Потом Флоресте обращал внимание на Симонетту; она много рассказывала ему о себе и о событиях своей молодости. Уехав с Араминты в гневе, она долго бродила по всей сфере, живя своим умом, а заодно чужими браками и разводами, помолвками и размолвками. Короче, дамочка вела свободную и полную приключений жизнь. Будучи приверженцем культа Мономантики, она встретилась однажды с некоей Задайн Баббс или «Цаа», как та любила называть себя сама. Потом появилась и еще одна особа по имени Сибил де Велла. Троица объединилась, стала «Орденом» и начала полностью контролировать весь культ.

Но Смонни вскоре надоели все эти ограничения и рутина, и она покинула семинар. Месяцем позже она познакомилась с Титусом Зигони, маленьким пухлым человечком подкаблучного типа. Титус, как мы уже отмечали, владел ранчо «Тенистая долина» в мире Розалия, а равно и роскошной космической яхтой «Клейхакер». Сопротивляться такому соблазну показалось Смонни невозможным, и Титус быстро обнаружил себя женатым на Смонни, так и не успев до конца разобраться, что же произошло.

Несколько лет спустя Смонни посетила Старую Землю, где ей удалось встретиться с Кельвином Килдуком, тогдашним секретарем Общества натуралистов. Последний в разговоре упомянул и бывшего секретаря Фронса Нишита и его делишки. Килдук подозревал, что Нишит дошел до последней точки и продал оригинальный вариант Хартии коллекционеру антикварных бумаг. «Впрочем, это ничего не меняет, — поспешил добавить он. — Консервация ныне существует уже сама по себе и будет, без сомнения, существовать дальше, с Хартией или без оной, я уверен, все будет идти как по маслу».

— Разумеется, — подтвердила Смонни. — Конечно! Только интересно, с кем именно этот Нишит связался?

— Это трудно сказать.

Смонни устроила небольшое расследование среди антикваров и нашла один из похищенных документов. Эта была малая толика из всего приобретенного собирателем по имени Флойд Сванер. Смонни выследила и его, но было уже поздно — Сванер умер. Его внук и наследник Эустас Чилк оказался каким-то бродягой. Он находился всегда в движении, то тут, то там, всюду и нигде. Настоящее его местонахождение тоже, разумеется, оставалось неизвестным.

Рабочей силы на Розалии было в обрез, Смонни заключила контракт с Намуром на поставку рабочих йипов, и таким образом возобновила старые связи с Кадволом.

Намур и Смонни придумали замечательную новую схему. Калайактус, умфау Йиптона становился стар и глуп. Намур убедил его съездить на Розалию, чтобы подлечиться и вернуть себе молодость. Однако на ранчо его отравили, и Титус Зигони, ставший называть себя Титусом Помпо, занял его место умфау.

Изыскания Смонни тоже вскоре увенчались успехом: она обнаружила Эустаса Чилка, работающего автобусным оператором в Семи Городах в мире Джона Престона. Как можно быстрее она нашла возможность ему представиться и наняла его в качестве управляющего «Тенистой Долины». Она даже решила выйти за него замуж, но Чилк вежливо отклонил такую честь, Смонни обиделась и сняла Чилка с должности. Намур же решительно забрал его на Араминту.

«Смонни и Намур — удивительная пара, — писал Флоресте. — Несмотря на то, что Намур хочет казаться человеком культуры, на самом деле он всего лишь сильная личность со множеством странных навыков. Он умеет заставлять свое тело подчиняться стали своей души. Подумайте! Он играл роль пылкого любовника одновременно Смонетты и Спанчетты, и ни одна ничего не заподозрила! Намур! Я приветствую твою несгибаемую отчаянную храбрость!