Арджуманд. Великая история великой любви - Мурари Тимери Н. - Страница 10

К разочарованию гостя, Мехрун-Ниссы среди женщин не оказалось, она осталась в занане, ожидая особого приглашения и зная, что такое последует.

— Здесь все? — спросил Джахангир.

— Все, кроме моей дочери Мехрун-Ниссы, — ответил Гияз Бек. — Шер Афган, сходи-ка за ней.

Полководец покорно отправился за женой. Я заметил, что он встревожен, но от его настроя ничего не зависело.

Наконец занавес раздвинулся, и появилась Мехрун-Нисса. Она почтительно опустилась на колени и стояла так, пока падишах не велел ей подняться. Хорошо зная свою хозяйку, я догадывался, что она смеется под своей чадрой.

— Можешь открыть лицо, — приказал Джахангир.

Мехрун-Нисса повиновалась не сразу, но в этом был особый расчет. Когда покрывало упало, высокий гость захлопал в ладоши от удовольствия.

В тот вечер Джахангир пожаловал Гияз Беку должность итимад-уд-даулы, Столпа правительства.

Вот так молниеносно переменилась судьба этой семьи.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Тадж-Махал

1042/1632 год

— Я вырезаю фигуры богов, — сказал Мурти.

— Здесь это не требуется, — ответил писец. Он равнодушно смотрел куда-то за спину Мурти, так и не удосужившись взглянуть на тонкое смуглое лицо, довольно молодое, хотя волосы уже припорошила седина, на руки, сильные, в шрамах и мозолях, привычные к рабочему инструменту.

За Мурти терпеливо ожидали своей очереди люди со всех концов Хиндустана. Здесь уже перебывали многие тысячи, но живая река все текла. Взрослые сидели на корточках или спокойно лежали в редких островках тени. Дети робко поглядывали вокруг. То тут, то там раздавались крики торговцев, ноздри щекотали ароматы еды: самсы, бхаджи, цукатов, масалы-додх, апельсинов… Воздух был желтым от пыли и обжигающе сухим — невозможно было дышать; приходилось осторожно втягивать его ртом.

— Я — ачарья, — настаивал Мурти.

Но его слова ничего не значили для писца, поскольку хозяева ничего не говорили об искусных резчиках.

Жужжали мухи — назойливо, монотонно… Мурти не мог шевельнуться. Он устал и душой и телом, а его странствие все не кончалось.

Домом для него и его семьи стал правый берег реки. Там они с женой спали, там ели под открытым небом, а на заре, пока другие пытались разглядеть правителя, выходившего на одну из башен крепости, Мурти совершал омовение в Джамне и подолгу молился.

Каждый день в лагерь прибывали новые работники, и постепенно пустырь перед крепостью стал напоминать городок. Сюда заходили бродячие торговцы, из ничего вырастали лачуги — приземистые, кое-как крытые камышом, однако спасающие и от палящего солнца, и от ночного холода.

Построил домишко и Мурти: одна-единственная комната с насыпью в углу, отделяющей очаг. Утвари у Ситы было немного: три глиняных горшка да деревянный ковшик. Другой угол был отведен божеству: изящную статую Лакшми, богини красоты, любви и счастья, Мурти вырезал сам. Свои самые ценные инструменты — стамески и резцы, набор молотков и мехи — он прятал в яму под божеством.

Агра притягивала его, как и прежде. Не имея работы, он целыми днями бродил по городу с Ситой и Гопи. Столько народу в одном месте он никогда раньше не видел. Люди говорили на разных наречиях, одевались в разные одежды. На торговую площадь прибывали верблюжьи караваны, Груженные товарами. Были здесь и слоны; знатные вельможи восседали в хаудах, богато украшенных седлах, стоимость которых иногда превышала стоимость самого животного. На длинных шестах несли паланкины, рядом с которыми бежали бдительные слуги.

Красная крепость вызывала у Мурти благоговейный ужас. Свирепые стражники, охранявшие ее, каждый час сменялись под оглушительную барабанную дробь — удивительное зрелище.

Однажды перед рассветом, когда тонкая линия, отделяющая небо от земли, едва проступила на горизонте, Мурти вместе с женой отправился взглянуть поближе на Великого Могола.

Народу, как обычно, собралось немерено. Прозвонил колокол, опустилась толстая золотая цепь.

— Что это? — спросил Мурти.

— Цепь правосудия, — ответил кто-то. — К ней привязывают прошения. Говорят, падишах их читает и помогает людям. Кто знает, может, это и так…

Посадив сынишку на плечи, Мурти вглядывался в смутно различимую фигурку, ожидая чего-то необычного. Люди вокруг творили намасте[23], в надежде, что в ответ получат благословение, окажутся под защитой могучего падишаха.

— Он бог? — спросил Гопи, задохнувшись от волнения; малыш и раньше задавал этот вопрос.

— Нет, человек, — уныло ответил Мурти. — Но для нас все равно что бог.

Шах-Джахан стоял недвижно, как мраморная статуя. От толпы внизу его отделяла целая Вселенная, пересечь которую никто не мог. Наконец, когда солнце выплыло на небосклон, разорвав ночные путы, он повернулся и исчез. Цепь подняли наверх.

— Ей кто-нибудь пользуется? — Мурти задрал голову и посмотрел на отверстие.

— Наверное, да… Иногда.

— Кто здесь главный? — нетерпеливо спросил Мурти.

Писец кивком указал на крепость, на мраморные павильоны, высящиеся за стеной:

— Вон там главный. — Едва ли не впервые он окинул взглядом резчика, стоящего перед ним. — Что ж, начнем все сначала. Ты ищешь работу…

— Меня сюда прислали. Мой раджа передал подарок для падишаха…

— Падишах его получит. Я сам за этим прослежу. Так ты, значит, каменотес?

— Нет. Я мастер. Ачарья. Я вырезаю фигуры богов.

— Здесь нет богов. Будешь тесать мрамор — или уходи. Другие ждут.

Мурти не уходил. Позади писца высились многоцветные шатры — шаминьяны, между которыми сновали чиновники с кипами бумаг.

— Я хочу поговорить с ними, — Мурти махнул рукой в их сторону.

— Иди, если хочешь.

Это было сказано так равнодушно, что у Мурти защемило сердце. У него есть гордость. Не может он безрассудно промотать мастерство, согласившись стать каменотесом. Но и уйти он не может, не выполнив поручение раджи.

Писец чистил перо, Мурти для него больше не существовал.

— Люди ведь будут молиться в том здании, что строится? — спросил Мурти.

— Нет, — ответил писец. — Это гробница.

— О, ну тогда там обязательно должен быть портрет рани[24].

— Нет. Коран запрещает изображать людей. А сам Аллах не имеет ни начала, ни конца.

Мурти кивнул, будто понял, но писец видел, что это не так.

— Какой она была?

— Откуда мне знать? Уходи, если не хочешь тесать камень. Другие ждут.

Из шатра вышел высокий худой человек в курте из тонкого дорого муслина до колен; седая борода аккуратно подстрижена. Пальцы у него были в перстнях, на запястьях золотые браслеты.

Иса посмотрел на толпу. Пожалуй, не менее двадцати тысяч, подумал он. Писцы, занимавшиеся наймом, сидели в ряд у низких столиков, записывая особые приметы работников: шрамы, родимые пятна, бородавки и прочее. В конце дня, когда производилась оплата, приметы сверяли, и лишь после этого выдавали деньги. В свое время такую систему учредил Акбар, чтобы не платить самозванцам.

Внимание Исы привлек человек, сидевший на корточках возле одного из писцов. Почувствовав на себе взгляд Исы, незнакомец поднял голову. Что-то в его лице зацепило… Вернувшись в шаминьян, Иса велел позвать к себе писца.

— Кто этот человек?

— Глупец. Говорит, что умеет вырезать из камня идолов. Я сказал ему, что здесь идолов не будет. Но он все равно не уходит. — Писец пожал плечами.

— Я спросил, кто он? Узнай, откуда он родом, потом приди и доложи.

Писец вернулся к столику и вооружился пером. Ему непонятен был интерес чиновника, однако он задал Мурти несколько вопросов.

— Он из Гунтикула, это на юге… — доложил писец Исе, когда все вопросы были исчерпаны.