Арджуманд. Великая история великой любви - Мурари Тимери Н. - Страница 41

— Ты — Мурти, человек, который подписал прошение?

— Да, бахадур, — настороженно ответил мастер, ведь незнакомец мог оказаться чиновником.

После того как было подписано прошение, Мурти ожидал неприятностей. К его вящему удивлению, оно подействовало. Были открыты житницы, всем голодающим раздавали еду. Падишах приказал к тому же раздать нуждающимся полмиллиона рупий из своей сокровищницы. С тех пор прошел почти год, и постепенно страх Мурти начал исчезать. Теперь же все опасения вернулись, инстинкт подсказывал ему, что этот человек опасен.

— Идем со мной.

— Зачем? Куда?

— Ты еще осмеливаешься задавать мне вопросы? — резко спросил человек. — Я визирь падишаха. Идем.

Закат окрасил стены зала аудиенций светлым золотом. Даже драгоценные камни, которыми были выложены цветы на полу, изменили свой цвет. Топазы превратились в алмазы, нефриты — в изумруды. Вещи меняются неожиданно, внезапно, непредсказуемо, подумал Шах-Джахан, ничто не остается верным своей природе от начала до конца…

Он полулежал на кушетке, слушая музыку, едва обращая внимание на танцующих перед ним женщин, гибких, надушенных; другие, коленопреклоненные, наполняли ему вином кубок, нежно промокали лоб, обдували опахалами. Справа от него сидел его сын, Дара Шукох. Шах-Джахан смотрел на сына, не тая восхищения и любви. Они часто проводили вместе вечера, юный служил утешением старшему. У Дары было открытое лицо, живое и умное, и у него были глаза Арджуманд.

— Как мне, по-твоему, надо поступить?

— Оставь их в покое, отец, это их способ поклонения божеству. Здесь у них не было храма, где они могли бы молиться. Они построили храм не на виду, и он никому не приносит вреда.

— Но они должны были подать мне прошение!

— И получили бы отказ: муллы бы потребовали, чтобы ты сровнял его с землей.

— Они и сейчас требуют. Настаивают…

У Шах-Джахана вырвался раздраженный вздох. Муллы были источником постоянных неприятностей, не получалось у него жить в мире с этими людьми.

— Как же они заявляют о своей любви к богу и при этом понимают его так узко? — спросил Дара, имея в виду мулл. — Я никогда этого не понимал. И жрецы-брамины ничуть не лучше, тоже цепляются за свои верования. Подобные материи невозможно обсуждать ни с ними, ни с миссионерами-иезуитами. Мы должны следовать примеру Акбара: веротерпимость. Акбар считал, что веротерпимость — краеугольный камень империи. Если мы разрушим храмы индусов, они восстанут. В конце концов, они наши подданные и должны почувствовать, что могут спокойно жить в империи Моголов, почитая своих богов.

Шах-Джахан ущипнул сына за щеку:

— Ты рассуждаешь, как Акбар. Должно быть, ты будешь таким же великим, как он.

— С меня довольно и того, чтобы быть его смиренным учеником. Он писал, что правосудию полагается быть одинаковым для всех — для мусульман, индуистов, джайнов, сикхов, христиан…

— Да, да. Я не возражаю. Но даже я, Владыка мира, чувствую, как муллы жарко дышат мне в шею.

Шах-Джахан знал, что любая власть небезгранична, в том числе и его собственная. Она заканчивалась там, где рука правителя замирала в нерешительности. Шах-Джахану удавалось сдерживать религиозное рвение мулл, но, когда они муллы становились излишне требовательными, он ослаблял поводья, чтобы укрепить их веру в себя как в Светоча правды. Преследования, нажим были чужды его природе. Он бросил взгляд на Дару. Когда настанет его время, как он будет с ними справляться? Сумеет ли противостоять муллам, открыто заявив о терпимости ко всем религиям? Акбар был силен, он ломал лишь тех, кого не мог переубедить. Станет ли Дара вторым Акбаром? Шах-Джахан верил, что станет, ведь сын унаследовал мужество матери, Арджуманд.

— Я позволю храму стоять, — сказал он.

Дара рассмеялся от удовольствия, услышав решение отца. Он знал, что оно верно. Страной правили мусульмане, но это была страна индуистов, и следовало позволить им свободно исповедовать веру.

Вошел визирь, поклонился и возгласил:

— Его высочество принц Аурангзеб просит аудиенции.

По знаку отца Аурангзеб вошел. На минуту он задержался у входа, окинул взглядом покои. Солнце сделало кожу принца темной, война закалила его. Он похудел, держался уверенно и прямо. Особенно долго его взгляд задержался на брате, и, хотя темные глаза оставались непроницаемыми, губы слегка искривились, выдавая злобную зависть.

Аурангзеб поклонился и остался стоять… Ему не было позволено сесть, и он знал, что аудиенция будет короткой. Так было всегда — одни команды и приказания, будто отцу нечего больше сказать.

— Хорошая работа, — Шах-Джахан похлопал в ладоши. — Ты таков же, каким был я. Напугал этих деканских крыс, заставил покориться. Но долго ли они будут бояться?

— Да, долго.

— Почему ты так уверен? Мы все пытались заткнуть им рот, но стоило только повернуться к ним спиной, и они вновь хватались за мечи.

— Я уверен, потому что я — Аурангзеб. — Ответ был неожиданным, но не показался хвастливым. Принц посмотрел на отца и, казалось, стал еще выше. — Они знают, что я не буду добрым и великодушным. Им известно, что я не дам спуску.

Шах-Джахан рассматривал своего третьего сына. Яростным блеском вечно настороженных глаз, крючковатым, как клюв, носом, всей статью Аурангзеб походил на орла. За его вызывающей позой скрывалась неприязнь, вражда.

Наконец, приняв решение, правитель кивнул:

— Так значит, за ними нужно постоянно присматривать?

— Да. И править жесткой рукой, иначе они примутся за старое.

— Хорошо. — Шах-Джахан был удовлетворен. — Назначаю тебя субадаром[73] Декана.

Аурангзеб, пораженный, заморгал. Он взглянул на брата, который молчал, но, как ему показалось, торжествующе улыбался. Субадар — традиционное назначение для принца, но оно будет держать вдали от Агры, вдали от двора, вдали от власти… Однако расстояние можно измерять с двух сторон.

— Как будет угодно падишаху.

— Хорошо, — Шах-Джахан поднялся и обнял Аурангзеба. В этом жесте не было любви, простая формальность.

— Вот, взгляни-ка. Скажи, что ты об этом думаешь? — Он указал в сторону неба, туда, где в умирающем свете дня высилась гробница.

— Да, я уже видел, — кратко ответил Аурангзеб. Он считал гробницу излишне роскошной, вызывающей, но предпочел промолчать.

— А для себя я задумал другую, вон там! — Шах-Джахан указал на противоположный берег. — Она будет точно такой же, до мельчайших деталей, но из черного мрамора. А соединять обе гробницы будет серебряный мост.

— Я прослежу, чтобы это было сделано, — подал голос Дара.

Аурангзеб промолчал. Он поклонился отцовской спине и, направляясь к двери, задержал на брате полный ненависти взгляд.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

История любви

1023/1613 год

ШАХ-ДЖАХАН

Они ждали, глядя на нас сверху вниз; мы ждали, глядя на них снизу вверх. Целый месяц прошел с тех пор, как моя армия осадила город. Высокие стены Удайпура, казалось, вырастали из каменистого склона; единственная дорога, извиваясь, ползла вверх, к тяжелым деревянным воротам. Различить выражения лиц между зубцами крепости я не мог, но был уверен: враги смеются надо мной. Время от времени в нас стреляли из джезайлов, если выстрел был меткий, кто-то падал. Мы отвечали пушечными залпами, но ядра отскакивали от стен, не причиняя вреда, — врагу было от чего посмеяться. Мои люди сидели или лежали, прячась в тени, какую только удавалось найти, довольные, что хоть как-то укрыты от опасности.

— Сделай как Акбар, — советовали мои командиры. — Построй сабат.

— Я не Акбар. Я — Шах-Джахан. На постройку сабата уйдет год, и это будет стоить много жизней — столько же, сколько стоило Акбару.

Сабат — длинный, извилистый туннель, ведущий к крепостным стенам. Его строят из дерева и кирпича, обмазывают грязью и делают широким настолько, чтобы десять всадников могли проехать по нему в шеренгу. От обстрела сверху солдат защищает крыша из дерева и бычьих шкур. В стенах устраивают амбразуры, через которые можно беспрестанно палить по защитникам крепости. Акбар, строя свой сабат, терял по двадцать человек в день в течение целого года. Огромные потери и были причиной его ярости.