Счастье - это теплый звездолет (Сборник) - Типтри-младший Джеймс - Страница 142

В темной норе самка пеликозавра прикрывает своих детенышей, тусклый огонек сознания сконцентрирован на их прикосновениях — детеныши тыкаются мордочками в ее брюхо, посасывают бугристую шкуру, покрытую не совсем еще шерстью. Снаружи что-то оглушительно бухает, раздается всплеск. Стены в норе ходят ходуном. Пеликозавриха неподвижно застыла, замерли сбившиеся в кучу малыши — все, кроме одного. Крупная самочка выбралась из-под матери и теперь осторожно, почти ползком, пробирается в дальний закуток норы. Ниже слаборазвитого рептильего плечевого пояса тельце мотает из стороны в сторону.

Снаружи снова грохочет. Во влажную нору-пещеру сыпется земля. Но скорчившаяся над детенышами мать лишь еще сильнее цепенеет, охваченная инстинктивным параличом. Позабытая малышка-пеликозавр карабкается по туннелю.

Вот она скрылась из виду. И тут снаружи выныривает из реки огромный гадрозавр. Рептилия весом в двадцать тонн обрушивается на мягкий берег. Сминаются земля, скалы, корни. Гигант ползет дальше, погребая пеликозавриху и ее выводок, а с ними вместе и других обитателей прибрежных нор, превращая их в кашу. Хлопают кожистые крылья — это слетелись на падаль птерозавры.

А чуть поодаль, рядом с корнем голосеменного дерева, извиваясь, вылезает из земли малышка-пеликозавр. Заслышав хриплые крики падальщиков, она сжимается в комок, а потом ее толкает вперед некий смутный позыв, неясное желание выбраться на простор, подняться повыше. Детеныш неуклюже хватается передними лапками за ствол дерева. По стволу ползет личинка, детеныш инстинктивно ловит ее и съедает, моргая и силясь разглядеть окружающее, а потом начинает карабкаться. В. хитросплетении его генов прячется малюсенькая аномалия, которая и спасла крохе жизнь. Когда та еще сидела в яйце, одна молекула слегка изменила структуру. И вот едва заметно нарушенная программа на мгновение отменила приказ замереть, которому подчиняются все существа этого вида, чуть подхлестнула стремление действовать в опасной ситуации. Плохо приспособленные задние лапки детеныша, который уже и не совсем пеликозавр, соскальзывают с ветки, сучат в поисках опоры, малышка падает и неуклюже отползает подальше от места гибели своих сородичей.

Безволосое создание с криками убегает — улепетывает на всех четырех. Вот в него попал камень, и создание снова кричит. Оно виляет из стороны в сторону, пригибается, но ему не уклониться от летящих снарядов, которые швыряют руки куда более сильные и подвижные, чем у него самого. Вот камень угодил в голову. Существо падает, и его окружают двуногие. Они кричат от радости, пока еще без слов, и набрасываются на своего собрата, оскалив некрупные зубы и потрясая заостренными камнями.

По равнине под холодным осенним дождем медленно едут двое всадников. Один — мальчишка на пятнистой малорослой лошадке — держит под уздцы чалого коня с черными ушами'. На коне поникший отец мальчишки — он дышит тяжело, разинув рот, в его груди засела пуля. В руке раненый сжимает лук, но стрел не осталось. Все припасы и провиант кайова потеряли в каньоне Пало-Дуро, а последние стрелы расстреляли три дня назад во время резни на Меченых равнинах. Там погибли его жена и старший сын.

Всадники проезжают мимо ивовой рощи, и дождь на мгновение стихает. Отсюда видны строения, воздвигнутые белыми: форт Силл и огороженный серой каменной стеной загон для скота. В этом загоне исчезали, сдаваясь на милость безжалостного врага, их друзья и родные, семейство за семейством. Мальчишка натягивает поводья, и лошадка останавливается. Из форта выезжает вереница верховых. Позади отец, издав какой-то глухой звук, пытается поднять лук. Мальчик облизывает губы (он уже три дня ничего не ел) и снова посылает лошадку вперед.

Влажный ветер доносит до них приглушенные звуки выстрелов — стреляют на поле к западу от форта. Белые люди убивают лошадей кайова, убивают суть жизни индейцев. Кайова пришел конец. Они были лучшими в мире наездниками, война стала их священным ремеслом. Триста лет назад спустились они с темных гор, раздобыли себе коней и бога и воцарились на тысячи миль вокруг, но так и не уразумели, сколь мрачная и безжалостная сила движет кавалерией США. И вот теперь каойва пришел конец.

Их закалила сама природа, тысячелетия смертей на диких равнинах. Но силы, выпестованной этими смертями, оказалось мало. Бледных солдат закалили еще более смертоносные века в горниле Европы, и они обрушили на индейцев мощь, взлелеянную бесчисленными поколениями людей, которые убивали в ближнем бою, гибли под пятой безжалостных тиранов, умирали от голода и чумы. Так уже случалось и раньше, и еще раньше, и еще раньше, серолицые дети великой смерти волной катятся вперед, завоевывают, рассеиваются по земле.

Над Средиземным морем раскинулась ночь. Потрепанное суденышко с опаской пробирается мимо засевшего на Кипре врага. Кораблик скрывают дождь и темнота. Он ползет вперед, погасив все огни, на борту никто не издает ни звука. Лишь гудят двигатели да бьют по воде заржавленные винты — только они и могут привлечь внимание держащего блокаду противника. В трюме спрятан драгоценный груз — сбившиеся в кучу молчаливые искорки жизни. Дети. Живые дети, те немногие, кого удалось спасти из шести миллионов, погибших в лагерях смерти, из двадцати миллионов, убитых рейхом. Суденышко пробирается вперед, укутанное тьмой и отчаянием. Вода прибывает, ведь моряки не осмеливаются запустить скрипучие помпы. Под прикрытием ночи кораблик миля за милей скользит под носом у сомкнувшего кольцо врага, везет детей в Палестину.

А где-то на другом краю света уже утро, и высоко в холодном небе одинокий бомбардировщик, отделившись от самолетов сопровождения, поворачивает на запад. Это летит к Хиросиме «Энола Гэй».