10000 лет до нашей эры (СИ) - Риш Катерина - Страница 4

Делая вид, что все еще занимается костром, закутанная в шкуру женщина неандертальской наружности покосилась в мою сторону. Янтарные блики костра сверкнули в глубоко посаженных глазах, скрытых за вуалью всклокоченных волос, а широкие губы сжались. Она думала. Оценивала и старалась понять то, что понять ей в принципе было не по силам — кто я такая, как здесь оказалась, почему моя кожа такая белая и что за одежда на мне.

Нам удалось оторваться от крокодила. И не потому, что мы быстро бегали, один крокодилий шаг равнялся дюжине наших шагов. Просто крокодил оказался… крокодилихой.

Мы бежали вдоль моря, мимо стены леса, и я давно уже попрощалась с жизнью. Всему есть предел, и я свой уже исчерпала, когда мы нагнали других женщин и охотников, оставленных на страже. О наших злоключениях им стало известно загодя, по соответствующим звукам — ничего ужаснее того грохота и дрожи земли, я в своей жизни не припомню.

Они встречали нас стеной огня.

Тигр перелетел через нее. Я, видимо, тоже, иначе как бы я оказалась с той стороны разделенного надвое пляжа? Но сам героический прыжок стерся из моей памяти.

Рептилия остановилась, повела острой мордой из стороны в сторону, словно оценивая, стоят ли несчастные двуногие дополнительных усилий. Решила, что нет, и, крехтя и громыхая, как грузовик на ухабах, развернулась и потопала обратно.

Даже сквозь стену огня в дрожащем воздухе хорошо просматривались фиолетовые яйца, наполовину закопанные в пляжном песке. К ним-то чешуйчатая наседка и направилась по останкам медуз.

Когда стало ясно, что крокодилья угроза миновала, один из моих спасителей, про себя я нарекла его Одуванчиком из-за внушительного тюрбана из волос на голове, выступил вперед и что-то пролаял, точнее и не скажешь. Разумеется, я не поняла ни слова, но он, кажется, и не меня спрашивал. Все пятеро мужчин не сводили с меня глаз. Они сдержанно переговаривались между собой, словно опасались, что какое-то слово ненароком окажется мне знакомым и выдаст их план с головой. Женщины сбились в стайку и испуганно молчали. Тихо потрескивала, догорая, стена огня.

После того, как они закончили тактическое обсуждение, Тигром, откашлялся, совсем как делали это мои современники перед важной речью, и обратился ко мне несколько иначе, насколько мне показалось. Говорил Тигр неуверенно, как говорят на иностранном языке. Очевидно, предполагалось, что я могу знать хотя бы это.

Повисла тишина. Тихо шелестел прибой, вдали шумно укладывалась спать мама-крокодил, а доисторические предки в окружении таких же едва одетых, лохматых, грязных женщин напряженно ждали, что я скажу.

Я расхохоталась в голос. Нервы.

Раньше я впадала в панику, завидев паучка. Стоит ли удивляться, что хищные чайки, ожившие гигантские рептилии, дохлые медузы и живые неандертальцы окончательно подорвали мою психику?

И вот поэтому им удалось беспрепятственно меня связать, потому что я хохотала до слез и мне было совсем не до бегства. Они вязали узлы из плетенных из трав веревок на моих лодыжках и запястьях, а я хохотала. Теперь, в сгущавшейся вечерней мгле, я понимала, что нельзя было позволять пережитому стрессу брать вверх над разумом. Нужно было перебрать все знакомые мне языки, я ведь немало их знала. Сказывалось обучение в школе для иностранцев. Мой арабский был беглым, французский и испанский поверхностными, русский родным, а английский почти как второй родной. Вдруг какое-нибудь слово положило бы начало международным отношениям?

Умом я понимала, что переговоры, скорей всего, все равно зашли бы в тупик. Но, может быть, если бы я снова припустила от них изо всех оставшихся сил прочь, после всего, что произошло с крокодилом, им не захотелось бы опять меня преследовать и они плюнули бы на такую как я, оставив на съедение лесным обитателям этих земель.

Но тогда я была далека от побега. Я рыдала сквозь смех и смеялась сквозь слезы и щупала их шкуры, угрожая им неведомым Гринписом. Я говорила им: всё, пошутили и хватит, доставайте джинсы и кроссовки, снимайте эти блохастые шкуры, пожранные молью, ну и помойтесь, чего уж там. От крокодила несло меньше, чем от них.

Я, впрочем, тоже пахла не цветущим лугом. Руки, живот и ноги — все, чем я касалась склизкой чешуи, — теперь покрывала высохшая смердящая пленка. Так что по части запахов я не только сошла за свою, но и переплюнула, пожалуй, их всех разом. Может быть, поэтому они и посадили меня на вечернем привале в стороне от остальных. Своё-то не пахнет.

Веревку от моих пут отдали Тигру, и мы двинулись на запад, прочь от берега Спящих Драконов, в сторону заходящего солнца, и я испытала несказанное облегчение, что хотя бы стороны света здесь остались неизменными. Лианы на ногах позволяли делать короткие шажочки, убежать бы никак не вышло.

В знакомом мне океане не существовало такой песчаной отмели, словно водорез, прорезавшей водную гладь широкой автомагистралью до горизонта. И она шла не параллельно берегу, наоборот, стрелой уходила вглубь, словно разделяя воду на два огромных бассейна.

Они вели меня вглубь Атлантического океана. И именно эту полосу суши я и увидела, когда отвела глаза от осколка.

Непроходимые леса оставались позади, среди их макушек было не разглядеть ни телеграфных столбов, ни проводов. Тщетно я высматривала корабли или самолеты.

Я плохо помнила дорогу от берега до этого места, назначенного привалом на ночлег. Мысли путались от шока, страха и стресса. Болели разодранные от падения на камни колени и локти, ныло после бега травмированное колено. Одно хорошо — щебенка, как и пляж, остались позади, и весь путь по тропе посреди океана под ногами белел мягкий песок. Но к вечеру голые ступни все равно с непривычки сильно болели. Зачем я только разулась на том берегу…

На горизонте не было видно земли, но вряд ли женщины и охотники двигались наугад. У них были с собой раскаленные угли, вероятно, прихваченные с прошлого привала, и у них, должно быть, имелся запас пищи. Его я, правда, не видела. Если пищи мало, то либо мы близки к конечной цели путешествия, либо они рассчитывали пополнить запасы по дороге, но тогда неизвестно, насколько долгим окажется это путешествие. Может быть, это кочевое племя и они просто идут, куда глаза глядят, а заодно уводят и меня.

Ни у бородатых праотцов, ни у всклокоченных праматерей обуви не было. Их натруженные ступни сильно напоминали ноги хоббитов, но их нельзя было назвать коротышками. Поначалу я не обратила внимания на их рост, но теперь, когда они суетились вокруг меня, занятые вечерними ритуалами, а мне, связанной по рукам и ногам, только и оставалось, что наблюдать, я заметила, что никто из них, даже женщины, не уступали мне в росте. А ведь в новейшей истории мои метр сто восемьдесят пять сантиметров считались для девушки выше средних стандартов.

После того, как костер занялся, и дольше пялиться на меня женщина уже не могла, она отошла к остальным. Из заплечных котомок, эдаких витых из лозы рюкзаков, они доставали пожухлые чахлые букетики и раскладывали их на плоских камнях, выбеленных солнцем и солью. Я насчитала десять женщин.

Все были молоды и примерно одного возраста, но сколько именно им было, я судить не бралась. Ни одна из них не была морщинистой старухой, это точно. Впрочем, они сами, скорей всего, не знали своего точного возраста. Хотя, может, первобытные люди и вели какой-то счет прожитым годам.

Ох, Питер, ведь я оказалась в той эпохе, на изучение которой ты потратил так много времени! Как бы я хотела поменяться с тобой местами, да-да, именно так, я не оговорилась. Черт возьми, я никогда не мечтала стать историком. Ты определил бы эпоху и местность мимоходом, по одному только виду застежек на меховых шкурах или способу заточки деревянных копий. Но ты мертв, а я ни черта не смыслю в археологии. Это жестоко, Небо, вынуждать других претворять в жизнь чужую мечту, но ты ведь и не отличаешься благодушием, верно?

Ладно. Вдох-выдох.

Девушки с начесами на головах а ля «Стиль Диско» закончили раскладывать букеты. Они не сводили с меня настороженных глаз. Я бы помахала им, не будь у меня связаны руки. Пришлось ограничиться улыбкой.