Сага о близнецах. Сторож брату своему (СИ) - "jenova meteora" - Страница 107

— Малой, — он заставил себя говорить спокойно, выталкивал слова, что застревали в горле, насильно. — Это из-за того, что случилось в городе Лукавого бога? Ты же знаешь — я никогда не желал тебе зла. Не причинил бы тебе боли.

— Ты и в самом деле не догоняешь? Ли? — в голосе Долы прозвучала насмешка. — Не только в этом дело, братец. Ты знал, что она ушла, верно?

Лайе снова замер, унимая предательскую дрожь в руках, прижал к голове уши помимо воли. Он не сразу нашёлся, что ответить, а когда обернулся, то наткнулся на неприятный и колючий взгляд Долы. И секундной заминки оказалось достаточно, чтобы его брат понял все.

— Так ты добился, чего хотел! — зло рассмеялся он и закрыл лицо руками. — Что она тебе сказала напоследок? Хоть сейчас-то не ври, а?

— Она сказала, — Лайе вздохнул, разжигая дрова, — «Сгореть — не значит согреться», малой. Вот и все.

Дола надолго замолчал, уставившись в одну точку. Лайе же смотрел на разгоравшееся в камине пламя, и думал — как же так вышло? Кто мог знать, что все так обернётся?

Он бросил быстрый взгляд на брата и замер, изумленный увиденным. Душа Долы горела — по-прежнему ярко, неистово. Но чем ярче был его свет, тем сильнее сгущалась тьма вокруг. Казалось, она душила его близнеца, была в нем самом, текла вместо крови в его жилах. Чёрные руки, словно созданные из первозданной пустоты, абсолютного ничто, тянулись к нему. Паутина, что оплела разум, осколки разбитого зеркала, ставшие многочисленными личинами — вот и все, что осталось от Долы.

Подумать только — две недели назад все было не настолько плохо. Две недели назад он ещё был собой. Да, случившееся в городе страшных снов сильно изувечило рассудок брата, но в нем все ещё оставалась частичка прежнего «я».

Он умрет, — отчетливо понял Лайе, глядя на тени вокруг брата. — И я с ним тоже. Мы вместе сгинем, если не прекратить это. Уйдём, исчезнем без следа. И не вернёмся больше никогда, сожранные ненасытным Тысячеглазым.

Лайе затошнило. Он видел души умерших здесь людей, их было много, и все они шли сюда, в этот дом.

К его брату.

Они все шли на свет его бесконечно яркой души.

Надо бы их упокоить, когда мы уйдём, — отрешенно подумал Лайе.

Но сейчас у него были дела поважнее. Он смотрел, как Дола придвигается к камину поближе, тянет озябшие руки к теплу.

Свет тянется к свету — так считается, верно? Так ли это на самом деле?

Дола зажмурился и довольно прянул ушами, греясь возле разгоревшегося пламени, и словно ненадолго забыл о том, зачем он сюда пришёл.

— Дола, — осторожно позвал Лайе. — Ты же понимаешь, что всех этих людей убила она? Как и в предыдущих деревнях? Никого в живых не осталось, понимаешь?

Близнец медленно кивнул головой, не отрывая взгляд от трещавших в камине дров.

— Значит, она жива. И я найду её.

— Ты хоть слышал, что я сказал?! Сольвейг, твоя ненаглядная ведьма, убила их всех! Сколько ещё таких поселений будет впереди? Она ушла, малой — и ничего не сказала тебе — чтобы ты не искал её. Кто знает, во что она превратилась теперь?

Дола, наконец, взглянул на брата. И до того у него было отсутствующее выражение лица, что Лайе усомнился — близнец вообще его видит и слышит? Ему стало неуютно и зябко, и Лайе тоже придвинулся поближе к костру, обхватив плечи руками.

— Ты помнишь, что я сказал тебе однажды про неё? — тихо спросил Дола.

— «Зачем мне пламя, которое горит вечно, но не может согреть», — так же тихо отозвался Лайе.

— Ты заложник своего разума, брат, — улыбка Долы была невесёлой. — И никогда не сможешь понять, как это — любить вот так. Ты расчётлив, Лайе. Может быть, в этом твоё счастье. Я не хочу без Сольвейг. Я найду её, чего бы это мне ни стоило.

Лайе уставился на брата, не веря своим ушам.

...Никогда не сможешь понять, как это — любить вот так.

Экая оказия вышла, — мелькнуло в его голове. — Что же это, за все годы ты даже не понял, как сильно я тебя любил?

Все мысли о нем. Все сны для него. Все молитвы о нем. Лайе всегда шёл за младшим, хранил его сны и его покой. И верил, что все это навсегда, что Дола тоже видит в нем свет.

...Я найду её, чего бы мне это ни стоило.

Кто же знал, что черноволосая jalmaer станет тебе дороже родного брата, затмит звон златых монет, а, малой?

В бесчисленный раз Лайе промолчал, сдержал обиду, готовую вырваться наружу резкой отповедью, и лишь безжалостно ткнул кочергой в догорающее полено, отчего оно взорвалось снопом ярких искр.

Лайе не сомневался — Дола найдёт ведьму, раз уж он упёрся. Гончий, иллирийская ищейка, он никогда не сбивался со следа, всегда находил выход. Привык решать проблемы огнём и мечом, не задумываясь о последствиях, но ему так проще, он так жил. Изо дня в день, не видя снов, не помня ночи — благодаря Лайе. Никогда не думал о будущем, жил настоящим, и горел-горел-горел, бешено хотел найти лекарство от смерти и умел любить — ярко, сильно, всецело окунувшись в омут с головой, не видя ничего вокруг. Дола был подобен пламени, нестерпимо яркому, как пожар, что в ночи огненным столпом взмывает в чёрное небо, разгоняя тьму и холод. Дола мог согреть, но мог и сжечь дотла, не оставив ничего.

Сгореть — не значит согреться, — так сказала Сольвейг, уходя навсегда.

Значило ли это, что как и все, кто был рядом с Долой, Лайе тоже стал подобен мотылькам, которые летят на гибельный свет?

— На рассвете я уеду, Ли, — нарушил молчание Дола. — А ты отправляйся в Аль-Хисант. Я найду Сольвейг и вернусь вместе с ней.

— Нет, малой, — глухим голосом отозвался Лайе, — Куда ты, туда и я. Так было всегда, и это не изменится. К тому же нам пора возвращаться домой. Мать ждёт нас. Ты забыл? Мы все ещё принцы Даэтран.

— Ты же понимаешь, что наш народ не примет Сольвейг?

Лайе ожидал чего угодно, но только не подобного высказывания. В очередной раз он в искреннем недоумении уставился на близнеца.

— Малой, ты же не серьезно? Все твои мысли об этой ведьме, да ты даже в Иллириан готов её притащить!

— Ты не понял, брат, — усмехнулся Дола. — Я не собирался возвращаться на Вечную Землю.

— Что? — Лайе осознал, что разговор зашёл в тупик.

Он вздохнул, признавая поражение: похоже, Дола был настолько одержим желанием вернуть себе ведьму, что не хотел ничего видеть и слышать.

Упрямство, достойное лучших целей.

— Хорошо, малой. Когда мы найдём Сольвейг, ты изменишь своё мнение? Подумаешь над тем, чтобы вернуться со мной домой? — вкрадчиво заговорил Лайе, и попытался дотянуться Даром до разума брата.

Успокоить его гнев и тоску. Склонить чашу весов в свою сторону. Отвлечь от мыслей о ведьме.

Тьма. Вязкая и густая, она протянула к нему руки, поглощая его свет, не пуская в мысли близнеца.

Ты опоздал, почти Совершенный, ты безнадежно опоздал — не исправишь, не изменишь, не исцелишь. Убери свои руки, шаман! Свет твой не разгонит мрак и пустоту, Дар твой бессилен здесь.

Лайе дёрнулся, будто обжегшись, но упрямо попытался дотянуться до брата вновь, ведь не могло быть слишком поздно, ведь душа его близнеца все ещё горит пламенем — неистовым и негасимым... Дола схватился руками за голову с таким видом, словно Лайе причинил ему невыносимую боль. Сжав зубы и зажмурив глаза, иллириец опустил голову, дыхание его стало рваным. А Лайе никак не мог поверить в то, что увидел. Не было у его брата Дара, но на его место пришло что-то другое.

Пустота, абсолютное ничто. И она как будто вытягивала из Лайе жизнь и силы. Раздроблённый окончательно, и увязший в пустоте и тьме разум Долы сопротивлялся чужому Дару изо всех сил.

— Лайе... Прекрати! — прохрипел он, и брат тут же убрал нити своего Дара.

— Малой... — испуганно пробормотал Лайе.

Он протянул руки, взял близнеца за лицо, внимательно и пристально взглянул в его жёлтые глаза.

— Почему тебе так больно? Почему ты сопротивляешься? — искренне недоумевая спросил он.

— Ты не понимаешь, — зубы Долы отбивали чечетку, и слова он выталкивал из себя с огромным трудом. — Это все я. Ли, ты не сможешь выжечь это из меня — это все я сам, ты попросту уничтожишь меня!