Сага о близнецах. Сторож брату своему (СИ) - "jenova meteora" - Страница 89

—Это ты так меня разубедить пытаешься? — криво усмехнулся Дола в ответ. — Не выйдет. Я не для того продирался сюда сквозь все эти кусты, чтобы в последний момент передумать.

—Упрямый, гордый и заносчивый. Совсем как твоя мать, — резюмировал Шанур. — впрочем, что ещё можно ждать от сына женщины, которая добровольно позволила шеддарам ступить на землю Иллириана.

—Она лишь хотела вернуть себе трон, — поморщился Дола от такой вольной трактовки событий минувших дней, — а на войне все средства хороши.

—Твоя мать была и остаётся сопливкой зеленой, как и ты сейчас. Страсть к безрассудным решениям у вас, Даэтранов, в крови.

Доле пришлось напомнить себе, что Шанур — принц Дома Сионар и, в отличие от него самого, этот иллириец уже разменял пятый век своей жизни и пережил трёх императоров Вечной Земли. Скрипнув зубами, Дола сжал пальцы — до того ему хотелось дать в зубы своему сородичу, дабы уменьшить его высокомерие.

От командира Гончих не укрылось то, как Дола сдерживался, изо всех сил стараясь не нахамить в ответ. Усмехнувшись, иллириец продолжил:

—Но вернёмся к Гончим. Если ты окончательно решил стать одним из нас, то внимательно слушай и запоминай, что я тебе скажу. У тебя есть право помечтать, что Иллириан — наша земля. На самом деле не он принадлежит нам, а мы ему. У тебя есть право полюбить — тех, кто тебя презирает. У тебя есть право умереть за Вечную Землю, и только этим ты скинешь оковы, что держат тебя с Псами Войны. У тебя есть право убивать, и тогда среди палачей ты станешь новым. Ты можешь сдаться здесь и сейчас — я повторяю это в последний раз. А можешь стать одним из нас. Кем ты будешь? Изгоем, и затем — мертвецом? Или выберешь Псов Войны?

Голос иллирийца, казалось, наполнился силой, той, которая заставляет воинов идти в бой за своим командиром, побеждать или умирать ради короны. И в этот миг Дола Даэтран особенно ясно понял, что хочет когда-нибудь стать таким же, как Шанур из Дома Сионар. И потому он только сказал в ответ короткое:

—Я буду одним из вас.

—Тогда смотри. — Шанур отошёл в сторону и Дола увидел привязанного к одному из деревьев человека.

Это была женщина. Небольшого роста, крепко сбитая. Чёрные кудрявые волосы разметались в разные стороны, а глаза, со страхом глядевшие на двух иллирийцев, оказались пронзительно зелёными, и плясал в них ведьмин огонёк. Увидев Долу, женщина изумленно приоткрыла рот, а затем до безумия знакомым голосом выдохнула:

—Бес?!

В этот миг Дола вспомнил все.

Больше десяти лет странствий рука об руку со своим братом. Реванхейм и встречу с зеленоглазой ведьмой. Её освобождение в Стоунблейде, песни и пляски в таверне. Чумной Ресургем и его катакомбы. Бессознательное тело Лайе и Тысячеглазого, принявшего облик принцессы Мадригаль. Миг, когда Дола понял, что любит ведьму. Ссоры и примирения в Аль-Хисанте. Путь в Джагаршедд, встречу с Йохаведом, и их безумные танцы. Море Жажды, огромное морское чудище — и его хозяйку, королевну Сагару. Крушение корабля, поиски спасения, и... пустоту, из которой на Долу смотрел Тысячеглазый. Он вспомнил и Лайе, толкнувшего его прямиком в бездну.

Как же так вышло? — Дола попятился назад, окончательно уверившись в своём безумии.

Этого не могло быть. Он проходил через это, он помнил, каким было его посвящение. Он помнил Шанура, показавшего ему привязанного к дереву иллирийца. Совсем молоденький паренёк, почти мальчишка, едва ли не младше самого Долы. Командир Гончих приказал казнить его за измену, дал Доле в руки тот самый кортик, добытый им в лагере. Дола помнил, как пленный иллириец умолял о пощаде, извивался всем телом, пытаясь высвободиться из связывавших его пут. Кричал, что он не виноват, что его заставили, что он всего лишь... А потом Дола перерезал ему горло, и кровь, хлынувшая из раны, обагрила его руки. Иллириец помнил, как успел отбежать к ближайшим кустам, и его долго рвало, выворачивало наизнанку. Помнил он и слова, сказанные ему после этого Шануром.

—Ты всегда будешь помнить своего первого мертвеца. Неважно, годы ли пройдут или века — первую кровь на своих руках ты никогда не сможешь забыть. И воспоминания об этом не сотрутся и не потускнеют со временем. И ты не научишься со временем смотреть на смерть иначе. Каким бы ты ни был, всегда будет тошно и плохо. Неважно, скольких ты убьешь потом, не имеет значения и то, что ты привыкнешь к чужим смертям. Плохо, горько и тошно на душе — это та цена, которую ты платишь за возможность жить дальше. Так и должно быть.

...Сейчас же все было совсем иначе. Дола с ужасом взглянул на Шанура, и увидел, что лицо командира Гончих превратилось в гротескную маску, а сам иллириец казался изломанной куклой, жалкой пародией на живое существо. И маска эта глядела на Долу пустыми глазами, скалясь в ответ неестественной улыбкой.

Как же так? Как такое могло случиться? Почему я не понял сразу, почему не вспомнил? Как...

—Ты долго будешь сомневаться? — новый, до боли родной голос раздался рядом с ним.

Обернувшись, Дола увидел своего близнеца. И в тот же миг подался к нему, но почти сразу замер, недоверчиво разглядывая брата. Почему-то на Лайе были одежды императора и голову его венчала тиара, которую носила их мать. Лицо у него было высокомерным, а взгляд колючим и холодным — не оказалось в этих синих глазах привычных любви и тепла.

—Ли? — неуверенно пробормотал Дола, окончательно запутавшись, где реальность, а где его собственное безумие.

—Убей её, — голосом, не терпящим возражений, приказал Лайе.

Он поднял руку и обвиняющим жестом ткнул в сторону пленённой Сольвейг.

—Ли, ты чего? — изумился Дола. — Я не стану её убивать. Ты бы никогда мне не приказал...

—Малой, — вкрадчиво заговорил Лайе, — ты обещал меня защищать. Убей эту женщину ради меня. Ради нас обоих.

—Я не могу, Ли! Даже ради тебя, я... Не заставляй меня выбирать! — взмолился Дола в ответ, не решаясь подойти к брату.

—Я или она, малой, — холодно ответил Лайе. — ты должен сделать выбор.

—Я не хочу выбирать! — крикнул Дола, — Мне нужны вы оба, слышишь?!

В ответ Лайе растянул губы в неживой улыбке, недобро сощурил синие и холодные глаза. И тут же Долу скрутило ужасной болью. Казалось, тело перестало ему подчиняться, а ноги сами понесли к дереву, где была связанная ведьма. Руки, не повинуясь своему хозяину, вынули из ножен кинжал.

—Бес, не надо, это ведь не... — Сольвейг захрипела, когда из перерезанного горла хлынула кровь, и быстро затихла, глядя на него остекленевшими глазами.

...неправда.

Дола хотел отшатнуться от неё, но разум Лайе крепко держал его, не дозволяя сделать ни шагу назад.

Нет, неправда! Нет-нет-нет!

Этого не было, этого не может быть.

Это не я.

Руки, обагренные кровью, дрожали, ноги словно в землю вросли.

Раз-два-три, щелчок.

Это не ты.

—Ли, — простонал Дола, — зачем?!

Это не с нами.

Он увидел, что холодная улыбка на лице брата стала шире. И мир взорвался ослепляющей болью. Дола успел лишь подумать, что он все-таки окончательно сошёл с ума и умер.

Раз. Два. Три.

Хочешь жить?

Сольвейг шла по дому осторожно и бесшумно, чтобы не разбудить детей. Атли, Беата и малыш Хевард спали крепко, а Йорген ещё до рассвета ушёл. Неслышно ступая босыми ногами, придерживая руками огромный живот, женщина вошла в комнату детей, вглядываясь в их спящие лица. Самая старшая — двенадцатилетняя Беата — спала, раскинув руки в разные стороны. Непослушные волосы разметались по подушке, дыхание было ровным, а рот чуть приоткрыт. Сольвейг осторожно поправила одеяло, а затем замерла у изголовья, пристально вглядываясь в лицо дочери. Черноволосая Беата унаследовала черты своей матери и столь же вздорный характер. Всего пара лет пройдёт — и девчонка станет настоящей красавицей, подумала Сольвейг. Через два года Беату выдадут замуж, как всегда было принято на севере. Найдут ей обеспеченного мужа, не спросив на то её мнения — как это было с Сольвейг — и отдадут чужому мужчине, выставят из отчего дома.