Рождественские истории - Диккенс Чарльз - Страница 48

Младшая все еще глядела в ее глаза и не поворачивалась — даже к возлюбленному. И ловила ответный взгляд: спокойный, ясный, полный жизни, — обращенный к ним.

Альфред сказал:

— И когда мы состаримся вместе, рука в руке, — а как же иначе! — и начнем вспоминать былые дни, а пора юности станет любимой среди наших воспоминаний, — этот день мы будем вспоминать особенно; мы станем рассказывать друг другу о том, что думали тогда, что чувствовали, на что надеялись и чего страшились при расставании. И как невозможно трудно нам было сказать друг другу «прощай».

— Дилижанс въехал в рощу! — закричал Бритт.

— Да, я готов! И когда мы встретимся снова, такие счастливые вопреки всему, сегодняшний день, эта дата, станет датой праздника, тройным днем рождения. Правда, дорогая?

Старшая сестра с лучезарной улыбкой ответила за Марион:

— Да! Да! Альфред, времени уже не осталось. Простись с Марион. И да благословят вас Небеса!

Он прижал младшую сестру к сердцу. Высвобожденная из его объятий, она снова прижалась к Грейс и снова взглянула тем же взглядом — обожающим, испуганным, восхищенным — в ее спокойные, ясные, полные жизни глаза.

Доктор произнес:

— Прощай, мой мальчик. Не стану говорить о серьезной переписке, серьезных чувствах, помолвке и таком прочем… ха-ха-ха, ты же знаешь, что я обо всем этом думаю. Все, что я могу сказать: если вы с Марион не оставите своих нелепых планов, то я не возражаю в один прекрасный день стать твоим тестем.

— Уже на мосту! — раздался крик Бритта.

— Все! — Альфред крепко пожал руку доктора. — Вспоминайте меня иногда, старый друг и наставник; вспоминайте так всерьез, как только можете! Прощайте, мистер Снитчи! Мое почтение, мистер Креггс!

От ворот раздалось:

— Выехал на дорогу!

— Клеменси, мы давно знакомы. Целую вас от всей души. Жму руку, Бритт! Марион, сердце мое, до свидания! Сестрица Грейс, помни!

Грейс — сестра? — повернула к нему прекрасное в своей умиротворенности лицо; однако Марион стояла недвижно.

Дилижанс притормозил у ворот, началась суматоха с багажом. Вот колеса снова заскрипели; Марион так и не пошевелилась.

— Он машет тебе шляпой, дорогая, — сказала Грейс. — Твой избранник, твой будущий муж, посмотри же!

Младшая сестра подняла голову и бросила краткий взгляд. А затем, впервые открыто посмотрев прямо в эти спокойные глаза, с рыданиями упала сестре на плечо.

— Ох, Грейс. Да благословит тебя Бог! Но я этого не вынесу, Грейс! Это рвет мне сердце!

Глава вторая

В расположении старого театра военных действий Снитчи и Креггс держали небольшую неприметную контору, и там тоже переживали множество маленьких неприметных для постороннего взгляда битв, в которых сходились противоборствующие стороны. Хотя едва ли можно назвать эти стычки битвами — поскольку развивались они крайне неспешно, черепашьим шагом: там партнеры шли в бой вместе с истцом, тут отбивались от наскоков вместе с ответчиком, здесь обороняли твердыни недвижимого имущества; порой они призывали на помощь тяжелую артиллерию Канцлерского суда или «Правительственного вестника», порой ввязывались в беглую перестрелку с незаконным отрядом мелких должников, — смотря какой выпадал случай и кто оказывался во вражеском стане. И все это в густом тумане, плотно напущенном со всех сторон.

Контора господ Снитчи и Креггса располагалась в удобном месте по соседству с рынком: две некрутые ступеньки вниз, открытая дверь; так что порой сюда вваливался очередной жаждущий справедливости обозленный фермер. Их особый зал для совещаний и приемная прежде были задней комнатой наверху, с низким темным потолком, который, казалось, мрачно хмурился при рассмотрении запутанных вопросов права. В помещении стояли кресла под кожу — с высокими спинками, бесстыдно выпученными из-под обивки гвоздями; некоторые торчали наружу или просто выпали, под воздействием блуждающих пальцев сбитых с толку клиентов.

На стене висела картина в раме: портрет великого судьи, — и каждый завиток его наводящего ужас парика заставлял волосы клиентов вставать дыбом. Кипами бумаг были забиты пыльные шкафы, полки, столы; вдоль стен располагались запертые негорючие коробки, на каждой написано имя клиента; эти надписи притягивали взгляды посетителей — и не отпускали, — словно под действием злого заклинания. Взгляд метался, то читая эти имена слева направо, то наоборот, а то и вовсе составляя из них анаграммы. Испуганные клиенты сидели, внимая господам Снитчи и Креггсу, — и не понимая ни слова из сказанного.

Господа Снитчи и Креггс были двумя законными половинами и партнерами в профессиональных действиях. Друзей вернее не существовало в мире; они полностью доверяли друг другу. В частной жизни у каждого тоже имелась своя законная половина; при этом миссис Снитчи отчего-то — вот странность-то! — крайне подозрительно относилась к мистеру Креггсу, а его супруга, в свою очередь, подозревала во всех смертных грехах мистера Снитчи. «Эти твои Снитчи», — порой говаривала супругу миссис Креггс, используя множественное число, словно упоминая пару предосудительного вида кальсон или других подобного рода предметов, не имеющих единственного числа. «Не пойму, что ты и твои Снитчи хотите от меня. Ты слишком доверяешь этим твоим Снитчи. Дай-то бог, чтобы я ошибалась». В свою очередь, миссис Снитчи, говоря мистеру Снитчи о компаньоне, использовала следующие постулаты: «Если когда мой супруг и поддавался чужому влиянию, то это было дурное влияние мистера Креггса… Если когда я и видела фальшь в глазах смертного, то это были глаза Креггса». Невзирая на все сказанное, обе пары прекрасно ладили; миссис Снитчи и миссис Креггс образовали альянс против конторы, которую они считали страшным местом, едва ли не запретной комнатой Синей Бороды, и вообще врагом, средоточием опасных — ибо тайных — козней и интриг.

Однако именно в конторе господа Снитчи и Креггс добывали мед для своих ульев. Здесь порой засиживались уютными вечерами, глядя сквозь окна совещательной комнаты на старинное поле боя и благодушно рассуждая (обычно это случалось во время судебных сессий, когда большая занятость приводила их в сентиментальное настроение), как глупы люди, которые вечно враждуют, вместо того чтобы спокойно решать свои споры посредством стряпчих. Время незаметно летело над этими стенами: шли дни, месяцы, даже годы; и календарем служило все уменьшающееся количество гвоздиков в обивке кресел и все возрастающее количество бумаг на столах. Три года, прошедшие с достопамятного завтрака в саду, иссушили одного партнера и раздули другого.

Вот и сегодня вечером они снова сидели за работой. Вместе с ними в кабинете находился мужчина лет тридцати, небрежно одетый, с несколько удрученным выражением лица, однако ухоженный и привлекательный. Он сидел в кресле для посетителей — одна рука прижата к груди, вторая ерошит волосы, — и уныло о чем-то думал. Господа Снитчи и Креггс располагались друг напротив друга за конторкой; перед ними стоял один из железных ящиков. Он был широко распахнут; часть его содержимого рассыпалась по поверхности стола, а вторая как раз проходила через руки мистера Снитчи: он подносил к свече документ за документом, читал, качал головой и передавал мистеру Креггсу, который тоже его просматривал, качал головой и откладывал в сторону. Иногда они замирали и трясли головами уже одновременно, глядя на подавленного клиента. На ящике стояло имя: Майкл Уорден, эсквайр. Вся картина позволяла нам сделать заключение — дела у Майкла Уордена, эсквайра, шли скверно.

Мистер Снитчи перевернул последнюю бумагу.

— Все! Больше ничего! Никаких резервов.

Клиент поднял голову.

— Что? Все утеряно, потрачено, заложено, отдано под заем и продано?

— Все, — подтвердил мистер Снитчи.

— И вы говорите, ничего нельзя сделать?

— Совершенно ничего.

Клиент сосредоточенно погрыз ноготь.

— И здесь, в Англии, нельзя гарантировать безопасность даже мне лично? Вы же это имеете в виду?