Рождественские истории - Диккенс Чарльз - Страница 56

Как ожило все вокруг, как засияло; и этот буйный расцвет расходился во все стороны, и небеса заливали все вокруг светом! Лес, прежде темный и сумрачный, окрасился оттенками желтого, зеленого, коричневого, красного; на листьях самых разных деревьев переливались дождевые капли; сверкали — а потом с тихим шорохом летели вниз. Луг наливался изумрудной зеленью, словно распахивая прежде незрячие, тусклые глаза, и обращал их к сияющему небу. Кукурузные поля, рвы, изгороди, фермы; прижавшиеся друг к другу крыши домов; шпиль церкви, речушка, мельница — все это, улыбаясь, проявлялось из сумрака. Пели птицы; цветы поднимали к небу поникшие было головки; от напоенной земли шел благоуханный аромат; небо разливалось синевой. И вот уже косые лучи солнца пронзили мрачную завесу облаков, которая ни за что не желала отступать; и все же радуга, многоцветный мост, украсивший небо и землю, выстроила свой свод во всей ее торжествующей славе.

В это самое время маленькая придорожная гостиница, уютно укрытая за огромным вязом, приветливо развернула веселый фасад к путешественнику, молчаливо обещая ему — как и положено настоящей гостинице — множество неодолимых соблазнов удобства, комфорта и доброго отдыха. Ствол вяза окружала скамеечка, на которой так славно отдохнуть в жаркий полдень усталому путнику. Закрепленная высоко на дереве красноватая вывеска, со сверкающими на солнце позолоченными буквами, улыбалась сквозь зелень листвы и обещала утоление голода и жажды. Поилка у коновязи, полная свежей воды, и стог душистого сена сулили отраду лошади. Пунцовые шторы в комнатах первого этажа и чистые белые занавески в маленьких уютных спальнях наверху словно манили с каждым дуновением ветерка: войди же!

Ярко-зеленые ставни несли выписанные золотом подходящие случаю изречения: про эль и пиво, про веселое вино и мягкую постель — и умилительное изображение коричневого кувшина с переливающейся через край пеной. На подоконниках в красных горшках цвели цветы — яркие пятна на белом фасаде дома; солнечные лучи пронзали темноту дверного проема и играли на поверхности бутылок и кружек.

В дверном проеме появился хозяин гостиницы. Невысокого роста, широкий, даже округлый, он застыл, руки в карманы, расставив ноги. Всем своим видом он будто говорил: подвалы полны вином и элем, в кухне жарится мясо — зайди, усталый путник, отдохни. Он держался слишком уверенно, чтобы казаться чванливым. И верно: все его суетливое гостиничное хозяйство работало без перебоев.

После дождя вокруг было мокрехонько, и это не вызывало у хозяина ни малейшего протеста. Ничто не должно было испытывать жажду. Георгины, поводя тяжелыми головками, выглядывали из-за ограды ухоженного сада; они жадно впивали влагу — сколько могли вместить, и даже немного больше — и казались слегка перебравшими; однако розы, вереск, вьюнки на стенах, растения на окнах, листья старого вяза — все они знали свою меру и выпили не больше чем шло им на пользу, и теперь веселились и радовались. Искристые капли падали на землю; казалось, они источают невинную светлую радость, смягчая даже самые глухие углы, куда дождь редко дотягивался, и никому не принося вреда.

Эта деревенская гостиница имела несколько необычное название. На вывеске значилось: «Терка для орехов». Под названием, на той же сверкающей доске, было выведено золотом: «Владелец — Бенджамин Бритт».

Со второго взгляда и при чуть более внимательном изучении его лица не составляло труда прийти к заключению, что перед нами не кто иной, нежели тот самый мистер Бритт: именно он собственной персоной застыл в дверном проеме: разумеется, время его изменило, но, пожалуй, в лучшую сторону.

— Миссис Би припозднилась, — произнес мистер Бритт, глядя на дорогу. — Уже пора накрывать к чаю.

Поскольку миссис Бритт все не было, он неспешно ступил на дорожку и с чувством полного удовлетворения огляделся.

— Какой дом, — произнес Бенджамин. — Если бы я сам его не держал, то с удовольствием бы в таком остановился.

Он направился к палисаднику, бросить взгляд на георгины. Они смотрели на него, сонно свесив тяжелые налитые шапки, которые поднимались, едва с них соскальзывали большие капли.

— За вами нужно приглядеть, — заметил Бритт. — Не забыть ей напомнить. Что-то она долго!

Дражайшая половина мистера Бритта была до такой степени именно лучшей половиной, что его собственная личная доля целого чувствовала себя без нее одиноко и беспомощно.

— Где она там застряла? После рынка дел всего ничего. А! Ну, наконец!

Раздался стук копыт; и из-за поворота показалась коляска с мальчиком на козлах. На сиденье восседала полная степенная женщина: на ее коленях стояла корзина, и пассажирка придерживала ее руками в засученных рукавах. Еще несколько корзин и свертков громоздились на сиденье вокруг нее. Даже издалека можно было отметить знакомое ясное добросердечие лица и некоторую неуклюжесть движений, когда туловище подпрыгивает вперед-назад вслед за движением повозки. Сзади болтался мокрый до полного насыщения зонтик, расправленный для просушки. Коляска подъехала ближе, и напоминание о днях прошедших никуда не делось, а стало, пожалуй, даже сильнее. Когда же коляска остановилась у дверей «Терки», и наружу показались башмаки, скользнувшие прямиком в распахнутые руки мистера Бритта; когда башмаки эти ступили на землю, приняв на себя изрядный вес хозяйки, стало окончательно понятно, что все это не может принадлежать никому иному, нежели Клеменси Ньюком.

Фактически именно ей они и принадлежали, и ими она попирала землю, цветущая и счастливая: с таким же отмытым до блеска лицом, как и в прежние времена, только локти теперь, когда жизнь у Клеменси наладилась, были не такими ободранными.

Мистер Бритт попенял:

— Ты поздно, Клемми.

— Да видишь, Бен, столько всего набралось. — Клемми зорко следила, как в дом вносят пакеты и корзины. — Восемь, девять, десять… а где одиннадцатая? О! Одиннадцатая у меня в руке! Так, все верно. Распряги мерина, Гарри; будет снова кашлять, дай ему на ночь теплое пойло. Восемь, девять, десять. Где одиннадцатая? Ох, я забыла, все верно. Как ребята, Бен?

— Отлично, Клемми, отлично.

— Да благослови их господь, милых малюток! — Миссис Бритт следом за мужем вошла в дом, сняла шляпку и пригладила волосы. — Ну, поцелуемся, отец!

Мистер Бритт с готовностью исполнил просьбу.

— Ну, думаю, я ничего не забыла. — Клеменси погрузила руки в карманы и вытащила огромную гору тонких книжечек и помятых листков бумаги с кучей загнутых уголков. Уголки эти напоминали болтающиеся собачьи уши, и можно было сказать, что их хозяйка владеет целой псарней. — Все сделала. Счета выставила, репу продала, к пивовару сходила, все проверила и оплатила, курительные трубки заказала, семнадцать фунтов четыре шиллинга внесла в банк. А вот доктору Хитфилду за малышку Клем заплатить не вышло: он опять ничего не взял.

Бен ответил:

— Я так и думал, что не возьмет.

— Опять сказал: сколько бы деток у нас ни появилось, Бен, он никогда не введет тебя в расходы ни на полпенни. Даже если их будет два десятка.

Лицо мистера Бритта приобрело серьезное выражение, и он уставился в стену.

— Разве не благородно с его стороны? — заметила Клеменси.

— Очень, — ответил супруг. — И такой добротой лучше не злоупотреблять. Во всех смыслах.

Клеменси живо закивала.

— Тут и спорить не о чем. Конечно же, нет. А вот, еще пони. Ушел за восемь фунтов два шиллинга, неплохо, верно?

— Это отлично, — согласился Бен.

— Ну и отлично, что тебе отлично! Я так и думала; знала, что ты обрадуешься. Все, дела сделаны! — Клеменси со смешком протянула ему счета. — Остаюсь засим ваша препокорная слуга и так далее, Кл. Бритт. Ха-ха-ха! Вот! Держи бумаги, запри в шкаф. Ой, погоди минутку! Смотри, вот объявление, прилепить на стену. Еще пахнет типографской краской. Какой запах, ах!

Бен посмотрел на документ.

— Это что?

— Представления не имею. Где уж мне разобрать?

Хозяин «Терки для орехов» прочел: