Рождественские истории - Диккенс Чарльз - Страница 64

— Бедный ты мой старичок! — воскликнула миссис Пирибингл, немедленно принимаясь суетиться. — Так! Тилли, забери-ка нашу дорогую крошку, а я пока делом займусь. Нет, погоди, еще раз поцелую! Ах ты, мой сладкий, так бы и съела! Пират, собачка! И тебя рада видеть, только не мешай! Сейчас быстренько сделаю чаю, Джон, и потом сразу помогу с грузом, как усердная пчелка. «Усердной пчелкой на цветке тружусь, не зная сна» и все такое… Когда ты ходил в школу, ты же учил этот стих, Джон?

— Ну, не так чтобы полностью, — ответил супруг. — Впрочем, однажды я его почти совсем выучил. Рискну сказать, стихи у меня тоже не очень получаются. Как и шутки.

Кроха засмеялась.

— Ха-ха! — Вы никогда не слышали такого жизнерадостного смеха. — Ты мой дорогой старый остолоп, Джон!

Ни в коей мере не оспаривая эту оценку, Джон вышел наружу: убедиться, что мальчик с фонарем, который носится во дворе туда-сюда (воистину аллегория болотных огоньков), позаботился о коне как следует. Конь этот был толще, чем вы можете представить (вы не поверите, если я назову его размеры), и так стар, что день его появления на свет померк в тумане вечности. Пес Пират, понимая, что его внимание причитается всей семье и должно быть справедливо распространено между домочадцами, принялся бегать от одного к другому. Коротко взлаивая, он описáл круг около коня, которого уже досуха вытирали в стойле; тотчас изобразил, что страшно торопится к хозяйке, внезапно замирая и страшно веселясь, когда удавалось напугать Тилли Слоубой: юная нянька сидела у очага на низком стульчике-качалке и взвизгивала всякий раз, когда ее неожиданно касался мокрый нос; пес проявлял бесцеремонный интерес к младенцу; потом несколько раз обернулся вокруг своей оси и прилег у очага, словно устраиваясь на ночь; затем снова вскочил, начал гоняться за куцым хвостом; выбежал наружу, будто только что о чем-то вспомнив, опять унесся крупной рысью.

— Вот! Чай я уже заварила: вон стоит там, над камином, — сказала Кроха, энергично хлопоча у стола, словно девочка, играющая «в дом». — А вот отличный кусочек ветчины. И масло! И хлеб с хрустящей корочкой! И все остальное! А вот бельевая корзина — прекрасно подойдет для небольших свертков, Джон, если у тебя там есть такие; есть, Джон? Что ты делаешь, Тилли, малыш сейчас упадет прямо на угли!

Последнее относилось к мисс Слоубой, которая с редкостным и удивительным талантом — хотя и горячо отрицаемым — ввергала дитя в опасность уже несколько раз за его короткую жизнь, тем самым подвергая до некоторой степени угрозе и свою собственную. Эта юная леди была настолько худа и костлява, что вся одежда болталась на ней, рискуя соскользнуть с узких колышков, которые только по недоразумению назывались плечами.

Одежда эта была весьма примечательна: непонятного покроя и неясного состава наряд на все случаи жизни из бумазеи грязно-зеленого цвета. Пребывая постоянно в состоянии бессмысленного восторга от всего подряд, поглощенная, помимо того, вечными размышлениями о совершенствах как хозяйки, так и ее младенца, мисс Слоубой в своей житейской неопытности воздавала, можно сказать, равную честь как голове, так и сердцу. Впрочем, к головке младенца это относилось в куда меньшей степени: головке этой доверяли разве что честь первой встречи с дверями, шкафчиками, перилами лестницы, столбиками кровати и другими непонятными объектами. Не со зла, нет; как мы уже сказали, Тилли пребывала в состоянии непреходящего изумления от того, что живет в таком уютном доме, с ней так хорошо обращаются, — и была в итоге несколько рассеянна. Ибо мать и отец ее не чаяли славы и пожелали остаться неизвестными, и Тилли росла на хлебах общественного призрения как подкидыш, чей удел — нескончаемая работа; а это слово хотя и отличается от слова «забота» всего одной буквой, довольно заметно разнится с ним и по основе, и по существу.

Вид миссис Пирибингл, вошедшей вместе с мужем, трудолюбиво прицепившись к бельевой корзине, которую он нес, развлек бы вас почти так же, как развлекал возчика. Возможно, это позабавило и сверчка; как бы то ни было, он снова начал свиристеть, рьяно и с негодованием.

— Ого! — заметил Джон в обычной своей неспешной манере. — Сегодня, пожалуй, веселее, чем обычно.

— И это принесет нам удачу, Джон, я уверена! Всегда приносит. Сверчок за очагом — ничего в мире не может быть к большему счастью!

Джон посмотрел на Кроху, и во взгляде его почти совсем читалась мысль: жена и есть его главный Сверчок за очагом. Он кивнул. Однако, как обычно, ничего не сказал.

— Первый раз я услышала его трель тем вечером, когда ты привез меня сюда, Джон, — привез в мой новый дом его маленькой хозяйкой. Почти уже год назад. Помнишь, Джон?

О да, Джон помнил. Я уверен, он помнил. Я бы помнил наверняка.

— Его трели стали для меня такой отрадой! Казалось, меня ободряют и поддерживают. И обещают: ты всегда будешь со мной добр и мягок. И что ты не ждешь (а я боялась этого, Джон, очень боялась) обнаружить голову опытной матери семейства на плечиках своей глупой женушки.

Джон задумчиво погладил ее по плечику, потом по голове, словно заверяя: нет, что ты, ничего подобного я не ждал; и плечики, и головка — меня все устраивает. Так, собственно, оно и было.

— Сверчок говорил правду, Джон: я уверена, что нет более любящего, внимательного, заботливого мужа. В этом доме живет счастье, Джон, и я люблю сверчка ради этого дома и этого счастья.

— Ну и я, Кроха, — сказал возчик. — И я.

— А еще за его безыскусные трели. Иногда, в сумерках, когда на сердце становилось одиноко и неуютно, — еще до появления малыша, Джон; с ним-то в доме куда веселее, — когда я думала, как одиноко тебе будет, если я умру, как плохо будет и мне, там, на Небесах, — всякий раз, когда я думала о подобном, его стрекотанье, такое негромкое, доброе, бодрое, прогоняло мои тревоги прочь. И когда мне становилось страшно, — а мне раньше становилось страшно, Джон, я была тогда так молода, — страшно и жутко при мысли, что брак не сложится, ведь ты был мне больше опекуном, нежели мужем, Джон, — и что ты никогда не полюбишь меня, хоть и будешь пытаться со всей силы, — его трели подбадривали меня, заново наполняли спокойствием и уверенностью. Я думала об этом сегодня, милый, когда ждала здесь тебя. И я благодарна, так благодарна сверчку!

— И я, — снова сказал Джон. — Только, Кроха? Один я молился и надеялся, что научусь тебя любить? Как это? Ведь задолго до того, как привезти тебя сюда, я знал, что у этого сверчка появится маленькая хозяюшка, ты, Кроха!

Она на мгновенье накрыла его руку своей и взволнованно подняла глаза, словно бы намереваясь что-то произнести. А в следующий момент опустилась на колени перед корзиной, разбирая свертки и оживленно приговаривая:

— Сегодня не так много, Джон, но ведь в повозке еще что-то лежит? Хотя с такими товарами больше мороки, но ведь за них платят, верно? И нам нечего роптать, верно? И кроме того, ты ведь очень хороший и старательный возчик, ведь правда?

— О да, — ответил Джон. — Еще бы.

— А что в круглой коробке? Боже правый, Джон, да это же свадебный торт!

Джон восхищенно покрутил головой.

— Ну надо же! Разглядела! Только женщина на такое способна. Ни один мужчина и внимания не обратит. Я совершенно не сомневаюсь: можно спрятать свадебный торт в ящик для чая, или под кровать, или положить к соленой рыбе, — женщина все равно наверняка сразу его заметит. Да, я забрал его в кондитерской.

— И какой тяжеленный! — Кроха безуспешно попробовала приподнять коробку. — Ого! Для кого это, Джон? Кто женится?

— Там, на обороте, написано.

— Ох, Джон! Боже всемогущий!

Джон хмыкнул.

— Да уж, кто бы мог подумать?!

Сидящая на полу Кроха покачала головой.

— Вот уж не скажешь, что это для торговца игрушками Груббса и Тэклтона.

Джон кивнул.

Миссис Пирибингл кивнула следом — по меньшей мере раз пятьдесят. Не в согласии — а в немом и сожалеющем изумлении; она скривила губы изо всех своих невеликих сил (а ее губы вовсе не были предназначены для того, чтобы их кривить, я в том совершенно уверен) и в задумчивости поглядывала на доброго возчика снова и снова. Между тем мисс Слоубой, которая имела привычку механически повторять куски происходящих при ней разговоров для удовольствия младенца — совершенно безо всякого смысла, при том переводя все существительные во множественное число, — громко вопрошала: «А кто у нас тут торговцы игрушками? А кто у нас забрал у кондитеров свадебные торты? А как наши мамочки находят коробки, когда папочки приносят их домой?», — и все в таком духе.