Сказки Золотой Праги - Русецкий Ф. П. - Страница 5

— Тряси, Марушка, тряси скорей! — сказал Сентябрь.

Марушка тряхнула яблоню, и с нее упало яблоко, тряхнула другой раз — упало другое.

— Бери, Марушка, бери скорей и беги домой! — крикнул Сентябрь.

Схватила она два яблока, сказала месяцам спасибо и поспешила домой.

Удивилась Олена, удивилась и мачеха, когда Марушка вернулась. Отворили они ей, и она подала им два яблока.

— Где же это ты их сорвала? — спросила Олена.

— Они растут высоко на горе. Там еще много, — ответила Марушка.

Только она сказала, что их много, как Олена накинулась на нее:

— Ах ты, гадкая грязнуха! Почему же ты больше не принесла? Верно, сама по дороге съела.

— Милая сестрица, не ела я ни кусочка. Когда я первый раз дерево тряхнула, одно яблоко упало. Второй раз тряхнула — упало второе. А больше трясти мне не дали. Крикнули, чтоб я домой шла, — сказала Марушка.

— А, чтоб тебя нелегкая взяла! — забранилась Олена и кинулась бить ее. Мачеха не захотела отставать и схватила дубинку. Но Марушка не далась им в руки, убежала на кухню и спряталась за печью. Лакомка О лена перестала браниться и набросилась на яблоко. Другое матери дала. Таких сладких яблок они ни разу о жизни не едали. В первый раз отведали.

— Мама, дай мне сумку, я сама в лес пойду. Эта дрянь непременно опять съест все по дороге. А я найду то место и все яблоки стрясу, хоть сам черт на меня напустись!

Так кричала Олена, и мать напрасно ее отговаривала. Повесила Олена сумку на плечо, набросила платок на голову, закуталась хорошенько и пошла в лес. Мать только руки ломала в отчаянии от того, что ее дочка задумала.

Пришла Олена в лес. Сугробы снега там стеной стоят, и нигде ни следа ноги человеческой. Бродила Олена, бродила, потому что охота яблочков поесть гнала ее осе дальше и дальше, — ну, просто мученье! Вдруг увидала она вдали огонек, пошла на него и пришла к костру, вокруг которого сидели двенадцать человек — двенадцать месяцев. Но она не поклонилась им, не попросила пустить ее к костру, а просто протянула руки и стала греться, будто огонь для нее и разведен.

— Зачем пришла? Чего тебе надо? — сердито спросил Январь.

— Что ты меня расспрашиваешь, старый дурак? Не твое дело, куда хожу, зачем хожу! — отрезала Олена и пошла на гору, словно яблоки там только ее и ждали.

Январь нахмурился и взмахнул палкой у себя над головой. В одно мгновение небо покрылось тучами, костер погас, повалил снег, подул холодный ветер. Олена ничего не видела на шаг перед собой и все больше и больше тонула в глубоких сугробах.

Ругала она Марушку, господа-бога. Руки и ноги у нее замерзли, колени подломились, и, наконец, она упала в изнеможении.

Ждет мать Олену, глядит в окошко, выходит посмотреть за дверь Проходит час, другой, а Олены все нет и нет. «Что она, от яблок не может никак оторваться, что ли? Пойду сама погляжу», — решила мать, взяла сумку, закуталась шалью и пошла дочку искать.

Снег валит все гуще, ветер дует все сильней, сугробы стоят, как стены. Шагает она по сугробам, зовет дочь — ни одна душа не отзывается. Заблудилась, сама не знает, куда забрела, ругает Олену и бога. Руки и ноги у нее замерзли, колени подломились, упала и она…

А Марушка дома приготовила обед, прибрала в избе и подоила корову. Ни Олены, ни матери все нету.

— Что же это они так долго? — беспокоится Марушка, садясь вечером за прялку. Сидит она за прялкой до поздней ночи, а о них ни слуху ни духу.

— Ах, боже мой! Что с ними приключилось? — волнуется добрая девушка и с тоской смотрит в окошко. Там ни единой души — только после утихшей вьюги сияют звезды, земля искрится от снега, да крыши трещат от мороза. Печально опустила она занавеску и начала молиться за сестру и за мать. С утра опять стала ждать их и к завтраку и к обеду, но так и не дождалась ни Олены, ни матери: обе замерзли в лесу.

После них остались Марушке домик, коровка, садик, поле и лужок возле дома. А пришла весна, нашелся и хозяин всему этому богатству — красивый парень, который женился на доброй Марушке, и они славно зажили в любви и мире. Мир да любовь всего дороже!

ДАЙ БОГ ТЕБЕ СЧАСТЬЯ, МОСТИК!

(Словацкая сказка)

одного вдовца была дочь. Она часто ходила в соседний дом то попрясть, то для какой другой работы, как у девчат водится. Там, у соседей, у нее подружка была, дочь вдовы. И не обращала девушка никакого внимания на разговоры о том, будто мать этой подружки — колдунья. А та всегда была с ней ласкова, будто с родной дочерью. Сладких ли лепешек напечет, другое ли что в доме у них заведется, всегда она обеих девушек этим поровну наделяла. И наша девица так ее любила, словно та ей родной матерью была.

Раз пришла дочь вдовца на посиделки: сели обе девицы за прялку и начали прясть. Баба-яга, как будто невзначай, подмигнула им и промолвила:

— Как бы хорошо было вам, детки, в одном доме жить да всегда вот так вместе сидеть! Будто две сестрицы! Ты бы, милая, отцу шепнула: что он все один да один? Живи я с вами, могла бы по дому помочь. Вам обоим было бы лучше.

Девушка промолчала, но подумала, что и в самом деле это было бы хорошо.

А вернувшись домой, и говорит отцу:

— Отчего ты не женишься, отец? Тебе была бы помощь, да и у меня, сироты, была бы мать. С доброй мачехой я жила бы душа в душу. Возьми замуж соседку — она со мной всегда такая ласковая.

— Ах, дочка, — ответил отец. — О нашей соседке толкуют, что она колдунья. Ну разве такая годится в мачехи?

— Да ты уж только женись. А она будет ко мне ласковой Мало ли чего ни толкуют! Все это неправда.

И уговаривала отца до тех пор, пока тот не посватался. Но что же вышло? Не успели свадьбу сыграть, стала мачеха донимать падчерицу, да так, что и описать невозможно. Всякую работу заставляла ее делать, отдыху не давала с утра до вечера И не кормила как следует: в один горшок с собакой кое-каких объедков ей кинет да лепешек из золы напечет; а вместо платьев обноски ей отдавала, которых ее родная дочь уж носить не могла. Родную-то дочку она, понятно, не обижала! Та у нее всегда нарядная, как пава, ходила, с карманами, полными сдобных булок и всякой сладкой снеди. Но дочь была такая же злая, как мать. Приходила к падчерице и, глядя, как та трудится, начинала скалить зубы, сытая, нарядная:

— Посмотри, какое у меня красивое платье! А на тебе од ни лохмотья. Видишь, какие я ем вкусные лепешки? Думаешь, дам? И не подумаю!

Ну, могла ли бедная падчерица этого ждать от своей недавней милой подружки?

После таких речей она всегда горько плакала; сердце у нее просто разрывалось от обиды. Шла к колодцу и там исходила слезами.

Как-то раз увидал отец, что она там плачет.

— Видишь, дочка, — сказал он. — Ведь я был прав, когда говорил, что она не будет тебе доброй мачехой. Но теперь ничего не поделаешь. Уж терпи, пока сам господь-бог этого не изменит.

— Да, ты был прав, отец. Я сама виновата, что ни о чем не догадывалась, — ответила дочь. — Но сама и поправлю дело. Пойду искать по свету какой-нибудь работы.

— Ну что ж, ступай, коли думаешь, что так лучше будет, — ответил отец.

Стала она в путь-дорогу собираться. Попросила мачеху, чтобы та ее снарядила, как полагается. Мачеха обозлилась: как же ее снаряжать? Чего ей еще не хватает? Разве она плохо одета? Или у нее нет рук, чтобы заработать, что нужно? Так и не дала ей ничего, кроме того тряпья, которое на ней было, да несколько лепешек из золы напекла. И девица пошла куда глаза глядят.

Шла она, шла и пришла к реке. А через реку мостик переброшен.

— Дай бог тебе счастья, мостик! — поздоровалась путница.

— Дай бог счастья и тебе, девица! — ласково ответил мостик. — Куда ты идешь, куда?