Пожиратель снов (СИ) - Линкольн К. Берд - Страница 34

Мощь бьющихся крыльев вызывала гром, вопль терзал мою волю на клочки.

Разум Кои замер на острие ножа. Мне нужно было вырваться из этого фрагмента, или я утону в слившемся с реальностью сне. Как папа.

Папа?

«Я нужна папе. Нужна Марлин».

Боль и дрожь конечностей на холодном камне или роскошь полета?

«Кои. Кои А. Пирс. Сосредоточься».

Опустись все ниже, в себя, прочь от безграничного неба и ласки воздуха.

Я впитывала картинки из своих костей: сестра, женщина, дочь. Мама в пледе. Кирпичные здания Портлэнда под дождем. Строчки кода на моем ноутбуке. Папа за столом в пижаме, тревога пролегла морщинами на его лбу, пока он спрашивал, что мне снилось ночью.

«Я — баку».

Жар проник в мои кости, формируя плоть, и я осознавала границы своего тела.

Пожиратель снов. И сильный сон грозил поглотить меня. Я не хотела бороться с ним — было бы чудесно сдаться этой ужасной красоте, принять ее, чтобы она наполнила такое ничтожество, как я, проглотила меня.

Слабый голос донесся до меня: «Почему ты боишься баку в себе?».

Не страх. Сильный голод. Ради силы. Ради тепла. А если, став баку, я не смогу быть Кои?

Не важно. Я буду бороться. Обеими частями себя. Не частями — это была я. Я была всем этим, и не было только баку или только Кои. Была я.

Мне нужно было съесть сон Буревестника, как я сделала с Улликеми. Съесть сон сильного Того. Но когда я сделала так с Дзунуквой, она кричала, словно с тем фрагментом я проглотила часть ее сущности.

Я надеялась, что не наврежу Буревестнику.

Я перестала бороться с безграничной свободой неба. Крылья несли меня вверх сияющей стрелой, направленной к солнцу. Ощущение накрыло меня лавиной, я тонула в золоте и синеве. Солнце было приятной обжигающей болью, пока я взлетала все выше.

Я ощущала трепет. Да! Я могла охватить эту силу, вобрать ее. Видение ускользнуло, холодные камни возникли под моей щекой, промокшая одежда давила на потную кожу. В меня впивались взглядом темные глаза кицунэ.

Через миг я вернулась, летела по бесконечному небу без облаков к яркому солнцу.

Сон Буревестника, живой уголек истории Буревестника.

«Гори, уголек».

Я тянулась к угольку, разжигала его. Я охнула, грудь сотряс вдох, и огонь вспыхнул ярче. Каждая клетка моего тела страдала, но сон разгорелся ярче солнца Буревестника, вливал жар и энергию в каждую клетку моего тела, наполняя меня горячей силой.

Пронзительный вопль орла донесся сверху, разбивая синеву на кусочки паззла, которые падали, открывая белые колонны и тяжелое от туч небо. Дождь моросил на мое лицо.

«Милые облака. Прекрасная слякоть».

— Что она сделала? — закричал Кваскви.

— Она — баку, — сказал Кен.

Лишь миг радости, и я ощутила отдачу. Жар пробежал по позвоночнику к моей шее. Пульс заполнил голову. От шеи растекался жар, давление словно жарило кости. Шипы пронзили мои виски. Легкие сжались, всхлипнув. Кислый вкус во рту был как ферментированные натто папы. Я сделала это. Съела сон наяву от Буревестника, сломала его хватку на мне. Теперь я была исполнена золотой сущности Буревестника.

«Магия смерти».

Площадь Энкени, размытая от дождя, появилась во всех красках. Синие сойки покрывали арки. Мутная вода ниспадала с гранита фонтана в чашу, и только это двигалось на площади.

Кен был напротив Кваскви и лысого парня. Мужчины чуть склонились вперед, словно боролись с ветром, жестокость пропитала воздух.

Вдали заворчал гром.

Больше энергии потекло из моего живота в раскалывающуюся голову. Я смаргивала слезы, встряхнула себя и поднялась на ноги. Площадь накренилась, краски грозили смешаться в мокром калейдоскопе.

— Назад, — прохрипела я, шагая вперед. Я прошла к руке Кена и ударила лысого парня по зеленой груди.

Парень отлетел, врезался в лобовое стекло машины с треском.

Кен повернулся.

— Кои!

Часть давления в черепе, грозящего разбить его, пропала после удара по лысому парню. Я прижала ладони к вискам.

«Думай. Что мне делать?» — тревога не давала мыслям выбрать что-то полезное.

— Где папа?

— Ты в порядке?

— В полном, — сказала я и шагнула к Кваскви.

— Эй-эй, — он поднял руки перед собой. — Назад.

Кости казались невероятно тяжелыми, тянули вниз мою плоть, пульсируя в такт с ритмом в голове. Глаза жгло.

— Где папа?

Кен кивнул в сторону остановки трамвая.

— Он под навесом, вне дождя.

— Я доставил его целым и невредимым, — сказал Кваскви. — Я выполнил наш уговор.

На миг воздух вокруг меня вспыхнул золотом, обжигая легкие, словно я проглотила свежий васаби.

Вдали стало слышно вой сирен. Кваскви сунул руки в карманы джинсов. Уголок его рта приподнялся.

— Бесполезная вещица, которую дали в обмен на мою щедрую заботу о Хераи Акихито, — продолжил Кваскви. Он вытащил мелкий предмет из кармана и поднял.

Мое кольцо.

Он легко бросил его в фонтан.

— Без глупостей, — сказал Кен стонущему парню, слезшему с машины. Его товарищ хотел сесть за руль, но передумал от взгляда Кена.

— Не совсем целым и невредимым, — процедила я. Все силы ушли на то, чтобы не стукнуть Кваскви.

— Хочешь сказать, что я нарушил слово? — Кваскви выпрямился. Вспыхнули большие зубы, и сойки на арках и белых колоннах зло завопили.

— Ты что-то с ним делал, — сказала я. — Он заперт во сне Буревестника.

— Он — баку, — сказал Кваскви с ленивой улыбкой. — Как ты.

— Это не естественно. Я… — жжение пронзило меня, прерывая слова. Мир стал туманным, накренился, и усмешка Кваскви стала осью.

Лучи солнца падали сквозь серые камни площади, обжигая.

— Что ты наделал? — процедила я. Сапфир и золото сливались среди камней, растекались лужами. Фонтан отражал слепящий свет летнего солнца, которое тут не видели месяцами.

Сон Буревестника снова схватил меня когтями. Уголек горел и горел, и мои плечи болели, помня о борьбе…

Это было слишком. Слишком много для уязвимой плоти моего тела.

«Я взорвусь».

Кен прижал ладонь к моей пояснице, не давая упасть. Тепло от его ладони проникло сквозь мокрую толстовку. Вместе с давлением пришла сила, укрепила меня, и я могла дышать, хоть и с болью.

— Мы — не дикари, — сказал Кваскви. — Пуританские взгляды твоего Совета устарели. Вестник, ты сам видишь, что мы не слабые. Мы плевали на их правила жизни с людьми.

— Поверь, я передам это Совету, — сказал Кен.

Сирены пронзили воздух, были уже близко. Запах Улликеми удушал.

Мне нужно было добраться до папы. А потом уйти подальше от Кваскви и Буревестника.

— Отведи меня к папе, — сказала я Кену.

— Вот так спасибо, — сказал Кваскви. — Меня использовали. Не хотите остаться на шоу.

— Шоу?

Кваскви бросился в Субару, а машина полиции со скрежетом остановилась под арками.

— Буревестник дал твоему папе свои самые глубокие сны. Имя Буревестника не поможет Улликеми, когда еще и вы оба горите его сущностью.

Дверь захлопнулась, скрыв его широкую улыбку. Кваскви лениво помахал в открытое окно.

— Пока, карпик. Удачи с драконом, — машина уехала.

«Обмани меня раз — позор тебе, обмани меня дважды — позор уже мне», — а я переживала, что наврежу Буревестнику, съев его сон.

Хлопали дверцы. Кен прижал кулак к моей лопатке.

— Полиция, — сказал он. — Ты можешь идти?

— Вряд ли, — сказала я. — Все снова размытое…

Дождь бил по нам, внезапный ливень с запахом пряностей и соли. Кен издал недовольный звук. Кулак поднялся к моим плечам, и он подхватил меня как ребенка, прижал к груди.

— Сэр, — раздался мужской голос с другой стороны площади. — Полиция Портлэнда, нам нужно говорить.

Кен побежал к просвету.

— Стоять!

Мы добрались до обмякшего папы, прислоненного к кирпичной стене здания. Я съехала с тела Кена, опустилась на дрожащие ноги.

— Полиция…

— Доверься мне, — сказал он, тьма заполнила его глаза, лицо изменилось.

Он показывал свое истинное лицо.