Дождь в полынной пустоши. Книга 2 (СИ) - Федорцов Игорь Владимирович - Страница 28

− Не медь? — зло пошутил Воробей.

− Не беспокойтесь, − адвокатишка бросил вкупную пятерку и пропойный штивер не забыл.

− И меня возьмите, − подсел очередной умник.

− И на мою долю раздай! — требует здоровяк, из тех, что привозным зерном барыжат.

За столом не тесно, но плотно. Ридус глянул на мерную свечу. Еще час и ему можно будет покинуть стол. Самый долгий час в его жизни.

ˮНадо осторожнейˮ — убеждал игровой себя. Наигранное за вечер, легко уйдет в чужие карманы за каких-нибудь десять минут. Да что там! Один неверный ход и все!

Теперь Ридус играл очень осмотрительно. Вперед как прежде не рвался. Но и от игры не отлынивал, не падал, поддерживал, не отвадить удачливость. Сегодня-завтра и опять за стол.

Он снова выигрывал. Порой сам не понимал как. Если раньше мог бодаться за банк с позорной дамой, то тут случалось с валетом проканывало. А однажды на десятке всех прокатил! Карта выпала поганенькая, заявил не пасовать и пролезло! Самому смешно! Серебра за вечер срубил, пришлось поменять на золотишко. Не торговым курсом, а по-свойски, двадцать к одному. Иначе в сапог ссыпай и неси до дому босым.

Уж и досидеть оставалось игровому до колокола минут десять-пятнадцать, он уже и в расклад сильно не вникал, опять сообразили, шапкуˮ.

ˮЧто ж такое!ˮ − боролся Ридус с искушением и не мог устоять. Не мог и все!

Не припомнить такого. Два раза за вечер, шапкаˮ игралась! Ввязался, что с обрыва в холодную воду. Будь что будет. Глупо скажут, по-дурацки рискнул, на фуфле удачу стряс! Но ведь выиграл! Выиграл!

С такого небывалого фарта Ридус выставил публике угощение. Вина, закуски, баловство привозное. Отсыпал девкам на сладкое. Все чин чином. Зазвал всех. Пригласил и старого обидчика. Тот отказался. Дело барское, силком не тянут.

Пока шинок веселился и налегал на дармовщину, Колин разговаривал с Саман. Каждому свой выигрыш. Кому деньги, кому речи сладкие. Она не против поболтать. За разговором и серебро потянется.

− Не нравиться у нас?

− У вас? Ты про шинок?

Большая Лодка Колину глянулась. Конечно, по совсем иным соображениям, чем Саман могла подумать. Что объединяет хижины, дворцы, строгие храмы, неприступные крепости, заоблачные цитадели? Двери. Их охраняют и стерегут, за ними досматривают. Но что есть двери? По сути, по существу. Дыры!

− Просто замечательно, − признал унгриец и не сдержался, улыбнулся смуглянке.

ˮА все дыры не учтешь.ˮ

− Чего тогда не веселишься?

− Не весело.

− Денег жалко?

− Не в деньгах счастье.

− А в чем?

− Счастье обычно с кем, − поправил Колин и подмигнул.

− Ой, ли?

− Сама рассуди.

− Рассужу. С этим у тебя что?

−???

− Не придуривайся, − ни на грош веры унгрийцу. − Со счастливчиком.

− А что у меня с ним может быть?

− Он на тебя так смотрел…

− Ревновал?

− Как Питч, когда приходит за деньгами, а их у меня нет. Не серебрушечки.

− И?

− Приходиться ноги раздвигать, иначе на улицу выкинет. Старое Брюхо потом счастливый! Точно такой, как твой приятель.

− Приятель это сильно сказано.

− Но знакомы?

В Большую Лодку унгриец попал неслучайно. Псари шепнули, где ему вечером отыскать Ридуса. Но оказалось и без игрового, столько примечательного! Сам шинок и смуглянка.

− Довелось сойтись. А ты чего постишься?

− С родней общаюсь, − Саман повернула голову, приподняла подбородок. Тонкий шрам остался навсегда. − Почти близнец.

− У тебя богатая памятными событиями жизнь.

− Не жалуюсь.

− А хотела бы?

− Жалельщика не сыщу.

− Я подойду?

Ох, ты глаза, что у голодной рыси. Того гляди зашипит-зафыркает.

− Может и подойдешь.

− А без может? Подойду?

− Забавный ты. Необычный.

− И только?

− Чего не знаю, того не знаю. Не сходились.

− Уже сошлись, — игрался словами Колин. Любимое занятие у него в последнее время.

− Рассматривать за предложение подняться ко мне?

− Если скажешь, что прячешь?

− Между ног?

− Под чудной розой. Что под ней? По правде.

− Неутоленная жажда узнать, где живут банши.

Про банши не обманывал. Желала. Остро. После получения памятного шрама на шее.

− И потому Саман?

− И что? Вон та, кудрявая, Форточка.

− Скрытничаешь? — не оставлял Колин, непростую тему для смуглянки.

− А скажу? Во сне звать будешь, как понравлюсь?

Ридус проявил похвальную предусмотрительность. Потерся тут, присоседился к тем, потрещал с Папашей Питчем, после чего угадав момент, вымелся из шинка. Предстояло, унести добытое в удачной игре. И если одна часть Ридуса тряслась от страха, нарваться на Ночных Кумовей, то вторая отплясывала тарантеллу и гремела в бубен. Он умыл кривомордого! И осознание незабываемого деяния, по-особенному грело его растревоженное сердце.

Когда до порога дома оставалось не более полусотни шагов, его окликнули.

ˮКанальщики…ˮ — приговорил себя Ридус, вспоминая злую потную морду Борова. — ˮПопробовать столковаться?ˮ

Обнадежиться не получилось. Псари, те пожалуй, оставили бы в живых, а вот канальщики… Этим все равно скольких отмаливать. Одного или десяток. А пообещать отдать следующий выигрыш? Нет! Это дорога в один конец. Оседлают, до скончания века будешь мохноухим ишачком, свои деньги, на своем горбу, им в карманы таскать. Единственный выход бежать. Резко стартануть в проулок. Но и это вряд ли возможно. Золото обжигало сквозь одежду. Серебро оттягивало карманы и казалось неподъемными веригами. Не шагнуть, не скакнуть. Но не ноги виноваты. Внутри скисло.

− Чего надо? — не дерзил Ридус озлоблять бандитов без необходимости.

− Разговор имеется, − объявили ему.

Их трое. Воробей старшим. Он не боится быть узнанным. Значит, о чем бы ни договорись, конец один.

− До утра не подождет? — тянул время игровой. А вдруг, вдруг, вдруг…. Не весь же фарт за столом просидел?

− Ты не баба, до зорьки тебя манежить.

Загнанной лисицей пялился в темноту Ридус. Защипало нос, на глаза навернулись слезы обиды. Жить-то, как хотелось! С такими деньгами, что у него нынче завелись, чего не жить-то!

ˮВот пропастина! Не иначе сглазили или порчу наслали. Зря ходил смотреть как ведьму жгут, прокляла. Как есть прокляла!ˮ

К горлу подкатили рыдания. В коем веке серебра снял, с обидчиком поквитался, а по итогу получается на погибель напросился? Ведь не оставят жить. Зачем им живой? Мертвый не укажет, кто его раздел-разул, мошну вывернул.

− Может, побегать надумаешь? — подзуживали Ридуса. — Удачу спытать? Спытай, мы не против. А то за столом перло, а тут что? Спытаешь? Ставка больно хороша. Фартанет, до смерти памятно будет.

Не фартанет.

ˮГосподи, избави мя. В храм пожертвую. Нищим раздам, − сулил игровой, отчетливо осознавая тщетность откупных обещания. − ˮКарты брошу. Паломником пойду. Жить хочу, Господи!ˮ

За спинами нападавших неслышно проявилась фигура. Звездный свет ожелтил контуры головы и плеч. Сизой иглой протянулся по клинку. Одного из вымогателей резко бросило вперед, пластом, в лужу. Оставшиеся двое отпрыгнули и тут же охотничьей парой кинулись на обидчика. Добычу не уступят, не отдадут.

Ридус смаргивая слезы, заворожено отслеживал ночную короткую схватку. Полуослепший и полуоглохший от страха и грохочущего в венах кровотока, он стиснул до боли челюсти, не заскулить.

Тот, другой, управился быстро. Переступая через одну из жертв, подпнул вываленные кишки.

− Чего разложился? Подбери.

ˮЗачем он с ним так? Зачем?ˮ — метались испуганные мысли Ридуса. Ему сделалось еще страшнее, когда признал, кто его спас. Лежать и ему с вываленными нутром и мучиться последние минуты жизни. И минуты эти будут сладким как никогда. Ибо последние, что отпущены ему Небом и кривомордым.

— Бога вспомнил? Не говори, нет.

Игровой утвердительно кивнул — вспомнил.

− Так всегда. Пока жизнь пальцы не прищемит, троеперстия не отмахнем, — унгриец резко стряхнул со шнепфера кровь. Привычка уже. — Не умеешь ты играть. За картами не следишь, за деньгами не следишь. За игроками не смотришь. И выбирать не умеешь, где и с кем за стол сесть. И сколько снять, не подавиться на радостях.