Белые волки. Часть 3. Эльза (СИ) - Южная Влада - Страница 17

И значит, что рокот тот мог издать только Димитрий. А странным звук кажется потому что…

Это рычание. Северина повернула голову к мужу так резко, что боль прострелила шею. Он сидел, вцепившись в подлокотники и чуть подавшись вперед, со своего малого расстояния она видела удлинившиеся когти на кончиках его пальцев. По вискам Димитрия текли капли пота, глаза потемнели. Губы подрагивали и кривились, обнажая клыки. Он находился в полушаге от оборота.

От оборота? В присутствии почетной нардинийской делегации? Северина мало понимала в политических делах, но даже она умудрилась сообразить: если Димитрий нападет на послов, войны с Нардинией им не избежать. Однажды она уже видела его таким, с этого и начались их отношения. Он разговаривал сам с собой и находился в пограничном состоянии между волком и человеком, а потом будто сорвался с цепи. Последствия едва не стоили ей жизни.

Ян бы непременно нашел выход из этой ситуации, но его даже в резиденции не было. Он уехал в катакомбы, помогать Алексу допрашивать бомбиста, который покушался на жизнь правителя. Того "кололи" уже несколько дней и никак не могли добиться правды, вот Ян и подключился. Наверно, он даже не подозревает ничего плохого, ведь что может случиться с наместником и его женой в безопасном месте под надежной охраной?

Ничего. Разве что сам наместник пожелает посреди светского приема сойти с ума.

Северине стало страшно. Рычание клокотало у Димитрия в груди, а затем он начал очень тихим голосом сам с собой разговаривать. Она сидела близко, но все равно не понимала слов. Что это за язык? Древнедарданийский? Северина ненавидела майстру Ирис, а вместе с ней и всю словесность, изящную, бытовую и древнюю, но крохи знаний, приобретенных в школе, еще оставались в памяти и подсказывали ей, что Димитрий сейчас говорит именно на языке первого бога. Глухим, чужим голосом говорит. Сам задает вопросы, судя по интонации, сам же себе отвечает. Рычит, покрывается испариной, судорожно дышит. И от этого просто мороз идет по коже. Мигом вспоминаются все сплетни, ходившие о нем в народе, — о доме, полном мертвых слуг, например.

Этим людишкам, застывшим на своих местах в зале, бы бежать — но как же? Протокол, светский этикет. Подарки не вручены, слова не сказаны, послам еще не разрешили повернуться спиной к трону. Сундуки дрожат в руках рабов, девушки бледнеют… девушек он наверняка растерзает первыми. Вырежет на их спинах свои узоры и станет смотреть. От этой мысли Северину будто током ударило.

— Димитрий, что значит "П"? — спросила она, тронув мужа на руку, чтобы привлечь внимание.

Он осекся на полуслове, моргнул, повернулся к ней: глаза на бледном перекошенном лице черные-черные, просто жуть. А Северина, воспользовавшись секундной передышкой, картинно всхлипнула, покачнулась и рухнула по ступеням вниз к самому подножию трона.

Больно.

Все вокруг засуетились. Какой уж тут протокол, какие подарки, когда жена наместника чуть шею себе не свернула? Послы, в две секунды уложившись с заключительными словами, попятились к дверям, министры хлынули за ними, призывая на помощь всех докторов столицы, взволнованные девушки-пташки подбежали к Северине, чтобы помочь. Она выглянула между ними, чтобы убедиться, что Димитрий встал с трона, спустился по ступеням и вышел в заднюю дверь, и расслабленно выдохнула.

Встала, отряхнула платье от невидимой пыли — в тронном зале все было блестящим от чистоты — указала своим сплетницам на главный вход, куда ретировалась делегация.

— А ну, быстро перехватите их всех, развлекайте, как можете, чтобы недовольным ни один не ушел. Даже жрецы, — последнее Северина крикнула вдогонку, так как дрессированные пташки уже бросились выполнять поручение.

Она пошевелила плечами, проверяя, насколько сильно ушибла спину, покрутила головой и вдруг встретилась взглядом с братом Димитрия. Алан стоял на своем месте у трона все с той же неприятной улыбкой, но его глаза в упор смотрели на Северину. Ей показалось, что он впервые заметил ее вообще. Нет, конечно, они сталкивались едва ли не каждый божий день в коридорах резиденции, и она знала от своих пташек, что он странный тип, замкнутый в себе девственник, которому никто, кроме мамочки, не нужен. Но теперь он будто разглядел ее. А она — его. И они оба прищурились, пытаясь разобраться в своих открытиях.

Прибежавший на зов запыхавшийся краснолицый доктор осмотрел Северину и пришел к выводу, что она полностью здорова, но может носить наследника — отсюда и странный обморок. Признаков беременности пока нет, но на очень ранних сроках такое возможно, если случится перепад… она не дослушала чего, размышляя об Алане. И о Димитрии. Куда он пошел? Терзает кого-то в своих покоях? И что это был за припадок?

Она ломала голову до тех пор, пока одна из ее верных девушек не принесла невероятную новость: бурые замуровывают вход в личный темпл канцлера. У Северины сразу екнуло сердце, и все стало понятно. Кто управляет бурыми? Кто посещает темпл с завидной регулярностью в поисках покоя и тишины? И где темный бог носит Яна, когда она на сегодня уже исчерпала свой лимит добрых дел?

Впрочем, последний вопрос был из разряда риторических: на деле Северина уже стремглав бежала к темплу, позабыв прихватить у слуги шубку в такой мороз. Ее домашние туфли скрипели по снегу, изо рта вырывался парок. Темпл, венчающий длинную череду ступеней, хорошо просматривался снизу. Бурые выложили поверх массивных золоченых дверей только нижний ряд из грубо отесанных камней. Темный бог бы побрал садовника — Северина лично заказывала их для нового декора беседки.

На середине лестницы дыхание изменило ей. Закололо в боку. Слава всем богам, на самом деле она не беременна, а то и впрямь хлопнулась бы в обморок. Двое бурых заметили и ощетинились в ее сторону, сверкая клыками. Злые, как звери. Северина замедлила шаг, подкрадываясь осторожно. Это их господин злой, они — лишь его отражение. Растерзают ее в два счета и не задумаются, зачем. Не их это дело — задумываться, когда хозяин чего-то желает. Позвать бы кого-то на помощь, но кто тут поможет? Воле наместника не имеет права перечить никто. Хочет — замуровывает себя в темпле, хочет — девушек режет. Захочет — и его бурые станут бросаться на любого, кто осмелится подойти. Правда, после того, что он учинил при делегации, вряд ли кто осмелится.

Одной Северине всегда было плевать на волю наместника. Да и на всех вокруг было плевать. У нее своя воля и своя игра. Однажды она Димитрия уже прогнула, вынудила играть по своим правилам. Какой ценой — не повод для сиюминутных размышлений. Что он там делает внутри? Дождаться бы Яна, но что они найдут, когда перестреляют бурых и сломают кладку? И нужно ли ее ломать уже?

— Я все-таки хочу узнать, что значит "П"? — закричала она, надеясь, что он услышит даже через эти двери и через мерное шуршание раствора, брошенного на камни железным мастерком. Двое бурых споро работали, не разгибая спин.

Другая, оставленная в прошлой жизни Северина не стала бы так отчаянно лезть на рожон. Она насладилась бы чувством отмщения за каждую слезинку, пролитую ею о нем, за каждую секунду страданий, которые пришлось вынести. Встала бы тут, сложила руки на груди и с упоением наблюдала, как работают бурые. Он страдает — замечательно, да пусть бы и вовсе сдох там, в своем темпле, кому какое дело? Но на нее столько навалилось в последнее время: попытки написать письмо Алексу и переоценка своих поступков, предательство и смерть Жулии, теплая человеческая любовь Яна, осознание, что полжизни прожито впустую, и никто прежде ее не любил. Или любил? Она не совсем разобралась с этим вопросом. Наконец, бабочки проклятые, не дающие покоя.

Димитрий — такая огромная веха в ее жизни. Она любила этого человека двенадцать лет. Или уже тринадцать? Любила, заливая ядом все вокруг, а теперь умеет любить по-другому — заполняя мир бабочками. И пусть не для него, но для себя, наверное. Для новой девочки — уже не такой плохой, но еще не настолько хорошей, а только делающей первые шаги в новом направлении.