Белые волки. Часть 3. Эльза (СИ) - Южная Влада - Страница 24

В отличие от остальных, Талия знала, кем на самом деле является эта женщина. Так уже получилось, что не просто слышала шепотки и сплетни, а столкнулась с ней как-то раз в самом начале своей работы. Да не просто столкнулась — встретилась лицом к лицу. Старшая санитарка тогда попросила ее прокипятить инструменты и медицинскую посуду, убрать все в шкаф, выстирать и вывесить полотенца. Талия работала всю ночь, прислушиваясь к стонам больных, когда проходила мимо палат по коридорам. Настоятель монастыря, в котором она воспитывалась с другими сиротами, отговаривал ее идти служить в госпиталь, говорил, что сердце у нее слишком ранимое и смотреть на страдания других она долго не сможет. В учителя бы ей или в экономки.

Но поучать других Талия не любила, а ведение счетов никак не укладывалось у нее в голове и порой доводило до слез. Зато ухаживать она умела, и стирать, и убирать без брезгливости за всеми. Вот и работала при госпитале, скрепя сердце так, как могла.

В ту ночь все давно спали, а Талия шла по коридору с подносом, полным инструментов, когда эта женщина вышла ей навстречу прямо из стены. Вот звону было, когда все по полу рассыпалось. А женщина даже глазом не моргнула, посмотрела сквозь Талию, будто и не было ее, прошла мимо и свернула в первую же палату. Лицо у нее было замотано шарфом, широкий капюшон надвинут на самые глаза — не узнать, не рассмотреть черты. Плащ окутывал фигуру до самого пола. Тогда-то девушка все и поняла. Что, зря ее в монастыре столько лет учили? Сколько раз она читала именно про нее, про эту чудесную целительницу, приходящую лечить тогда, когда в ней нуждались. Святая Тереза. Вот она кто.

Старшая санитарка недоверчиво смеялась, остальные знакомые Талии женщины тоже похихикивали. Ну и пусть. Она-то все равно знает, что делать. Девушка долго пряталась ночами у палат, ждала святую и наконец дождалась. Вышла навстречу, замирая от благоговейного ужаса, и пробормотала:

— В пятую не ходите. Там тяжелых положили, но они стабильные. Вот в первой и третьей… старушка у окна… и мальчик… третья кроватка от входа в среднем ряду… вот к ним бы…

Святая Тереза тогда на нее все же взглянула из-под капюшона — пронзительно и цепко, и глаза у нее были жуткие, но вполне человеческие — и свернула в первую палату, а затем — в третью. Как раз как сказано было. Талия от счастья упала на колени прямо там, в коридоре, и шепотом вознесла благодарственную молитву за помощь, а на следующий день пошла в главный темпл столицы и попросила встречи с верховным служителем.

Вот так и получилось, что в большую книгу исчисления чудес через пару месяцев внесли еще одну легенду о святой Терезе и свечей в канделябре перед ее изображением значительно прибавилось.

С возрастом Ирис все больше скучала по матери. Иногда тяжело без доброго совета, без той, кому можно уткнуться в колени и выплакаться, как она привыкла делать в детстве и юности. Так она, отдавшая многие годы преподавательской деятельности и совсем не любившая медицину, и начала лечить. В конце концов, ей столько дано, такая невероятная сила сокрыта в руках и в крови, что одной каплей больше, одной меньше — хуже не станет.

Мать, помнится, корячилась, растирала в ступке травки, делала отвары, шептала заклинания, жертвовала здоровьем, когда лечила, а Ирис достигала такого же результата легким взмахом руки. Мать после приемного дня едва ли не пластом лежала — Ирис уставала скорее от бессонной ночи, чем от работы. Она равнодушно смотрела в спящие или плачущие от радости лица тех, к кому присаживалась на больничную кровать: для них это событие, для нее лишь повод вспомнить, какой была мама. Они целовали ей руки, она сожалела о том, что когда-то в нужный момент не нашла такой силы, чтобы исцелить родную кровь. Не жила мать в такой роскошной резиденции, как Ирис сейчас, не служили ей толпы слуг, не подносили лучшую еду и напитки. Как бы она порадовалась. Хотя за Ирис она бы порадовалась больше: всю жизнь мечтала, чтобы ее детка выбралась из нищеты.

Иногда Ирис тоже хотелось дочку. Маленькую девочку, с которой бы она разделила тысячи женских секретов. Воспитывать сына — это другое. Он — мужчина и мыслит по-мужски, а уж такой сын, как у нее… вообще отдельный разговор. Но дочка, крошка, которую можно учить и наставлять, делиться с ней житейской мудростью… Чтобы Ирис ей посоветовала? Не люби, сказала бы она, пожалуй. Не люби никого и никогда, кроме своего ребенка. Делай так, как делала моя мама. Не становись такой, как я.

Молоденькая санитарка, которая таскалась за Ирис по коридорам госпиталя и что-то фанатично шептала, вызывала у нее снисходительную улыбку, а уж когда верховный служитель темпла на одной из церемоний показал ей свежую запись в большой книге исчисления чудес — та едва не расхохоталась. Но развенчивать миф не стала. Человечеству нужно во что-то верить, особенно, если оно стоит на пороге гибели. И эту гибель принесет им ее сын.

Она видела это в сумеречном мире за секунду до того, как пронзила себя ножом. Темный бог показал ей свой замысел, зная, что ей от него уже не отвертеться и теперь можно раскрыть все карты. Ирис видела погруженные во мрак и вечную стужу улицы Цирховии, недолюдей-недоволков, заполонивших столицу. Они сношались между собой, как животные, порождая новых чудовищ, и рвали чужую плоть на части, питаясь ею по-звериному, и всеми ими правил ее сын. С той секунды, как первый бог раскололся на две половины, темная мечтала только об этом. А все из-за чего? Из-за любви. Из-за того, что он полюбил женщину и хотел отомстить всему человеческому роду за то, что она выбрала их, а не его. Так же, как светлая половина бога со смирением приняла свою участь и выбор любимой.

Время у богов течет не так, как у людей, вечный спор двух частей одного целого подходит к концу только теперь, а Ирис… она лишь пешка в многоходовой партии, и только. Поначалу ей нравился сладкий вкус мести на губах, и она утешалась им, но со временем он смазался и растворился, утратив былую привлекательность. И ей так не хватает мудрого совета мамы.

Из госпиталя она обычно уходила через сумеречный мир — и не существовало ничего, чтобы Ирис ненавидела больше. Этот вечный полумрак, тишину, отсутствие запахов и красок. Если бы мир мертвых существовал, он бы был таким, но мертвые просто исчезают, упокаиваются навечно и их нога не ступает в мир двух богов. Нет, высшие существа предпочитают окружать себя живыми, а Ирис приходится пользоваться им для своих нужд.

На этот раз в сумеречном мире она натолкнулась на ведьм. Темноволосая Роза, пухлая и бойкая на язык, едва склонила голову при виде госпожи:

— Тебя не было на общем собрании, Ирис. Хозяин очень сердился.

— Молчи, дура. Не смей разговаривать в грубом тоне с матерью Хозяина, — тут же зашипела на нее белокурая Маргерита — та самая Маргерита, что когда-то и привела Ирис сюда. Она одернула подругу и сама склонилась в гораздо более почтительном поклоне: — Простите, госпожа.

Ирис едва взглянула на них и пошла дальше, не удостоив и словом. Они боятся ее сына и мечтают о нем и, кажется, совсем не переживают о цене, которую платят темному богу за возможность разгуливать здесь. А она с ума сходит от этого бремени.

Изменив первоначальные планы, она открыла дверь в другом месте и вышла где-то в дарданийских горах, в глухой темной келье, освещенной слабым огоньком почти догоревшей свечи. В исхудавшей, практически бестелесной простоволосой женщине, одетой в грубую рубаху и явно простоявшей всю ночь голыми коленями на каменном полу, с трудом угадывалась благородная лаэрда. Любовь калечит всех без разбора — стоит лишь взглянуть, что стало с Ольгой, которая тоже ради мужчины жертвовала детьми.

Та при виде нежданной посетительницы тоненько вскрикнула, упала на спину, отползла к стене, выставив перед собой руки в защитном знаке. Глаза подернулись пленкой безумия, губы затряслись, рубаха съехала на одно плечо, обнажив застарелые и свежие рубцы от плети. Колени в синяках, босые ступни давно огрубели. Ирис постояла некоторое время, возвышаясь над ней в молчании и вслушиваясь в глухое бессвязное бормотание, затем со вздохом откинула капюшон, дернула полой плаща, огляделась — подходящей мебели тут не нашлось — и присела на край узкой деревянной кровати, покрытой лишь тряпочным одеялом.