Сны Черной Жемчужины (СИ) - Линкольн К. Берд - Страница 18

— Посиневшие кончики пальцев.

— Опасность гиповолемического шока.

— Что с ним такое? — мой вопрос прозвучал высоко, истерично. Я не могла справиться с внутренним давлением съеденных снов. Мне нужно было кого-то или что-то побить.

— Мидори-сан и Пон-сума-сан — обучены. Кен будет в порядке.

— У тебя не первая положительная? — спросила Мидори.

Я без слов покачала головой. Кену нужно в больницу! Почему они просто стояли и смотрели на него? Он умирал! И они были беспомощной кучкой манипуляторов, которым нельзя было доверять. Им было плевать, что Кен угасал на их глазах!

— Кои, — вдруг прозвучал за мной голос. Я испуганно обернулась, все мои тревоги и страх, беспокойная энергия из сна Черной Жемчужины поднялись во мне с черным ревом эмоций, мой кулак полетел по воздуху. Он попал по лицу Бен.

Бен отлетела на татами.

— Твою мать!

— Язык, — сказала Мидори.

— Она ударила меня! По тому же глазу, то и Кен.

Мои костяшки болели. Я пыталась сменить злость на лице виноватым видом. Мидори подошла, чтобы помочь Бен встать, и сжала ее за локоть.

— Кену нужно переливание. Помой ладони и руки с антибактериальным мылом.

— Серебряная игла? — сказал Пон-сума. Мидори резко кивнула, и они вдвоем принялись открывать бутылочки, бинт и прочие орудия пыток.

Кваскви подошел от двери, подняв в воздух руки.

— Не атакуй. Тут невинный зритель.

Я пронзила его убивающим взглядом Марлин.

— Кои. Ты реагируешь от съеденного сна Черной Жемчужины. Сделай что-то с энергией, выпусти ее прогулкой, — тихий голос Кена притянул меня к нему. Я потянулась к его ладони, свисающей с края стола, где ее оставил Пон-сума.

Кен открыл глаза.

— Иди с Кваскви. Я буду в порядке. Бен и Мидори не позволят ничему случиться со мной.

«Он не включил в это Мурасэ», — я убрала руки за спину.

— Я справлюсь.

— Если уходишь, иди, — сказала Мидори. Она была в перчатках, держала шприц с прозрачной жидкостью. Пон-сума вонзил большую иглу в вену Бен и отодвинул меня в сторону костлявым бедром.

— Теперь мне можно уходить?

Пон-сума раздраженно посмотрел на меня.

— Мы могли бы сходить в пекарню за хлебом с карри или шоколадными круассанами, — сказал Кваскви. — У них может быть мокко.

Я сглотнула слюну. Нет. Я не могла убежать от этого бардака. Даже ради кофе. Я покачала головой.

Мурасэ указал на другой стол.

— Хотя бы присядь. Нам стоит обсудить произошедшее.

«Еще чего, Шерлок».

Кваскви сел возле меня на татами, Мурасэ достал маленький традиционный кюсю с длинной ручкой и чайные листья. Он налил воды на листья из электрического чайника, расставил чашки из хорошего зеленого фарфора. На той, что была возле меня, была паутина трещин, склеенная блестящим золотистым веществом.

— Мы не враги, — сказал Мурасэ.

Кваскви издал смешок.

— Вы похитили меня и сунули в ледяную пещеру с огромным драконом.

— Ей не нравится то, как вы видите дружбу, — сказал Кваскви.

Я стукнула его по плечу, его цепочки загремели.

— Ты тоже меня похищал и повел к Буревестнику, чтобы тот меня подчинил, при первой встрече.

— Верно, — Кваскви не стеснялся. Он повернулся к Мурасэ. — У вас еще есть надежда.

Я ударила его еще раз.

— Мой старший помешал в неудобный момент.

— Ваш старший? — повторила я.

— Как интересно, — добавил Кваскви.

Мурасэ напрягся и слабо кивнул. Мурасэ был отцом Бен и Кена? Он был чистокровным кицунэ. Я посмотрела на Пон-суму и Мидори, заканчивающим перевязывать левую ногу Кена, пока Бен тихо сидела на стуле, соединенная трубкой с локтем брата. На лице Кена появилось облегчение. В том шприце, видимо, было сильное обезболивающее.

Папа медленно прошел в комнату, левая сторона его лица была мятой ото сна, но глаза были ясными.

— Папа, — я придвинула к месту возле себя подушки. — Ты проснулся, — и был в порядке. Он кивнул, окинул меня взглядом.

Мурасэ предложил папе чай в чашке с золотой паутиной точными движениями церемонии. Папа взял ее обеими руками и склонился, вдыхая ароматный пар.

— Эта чашка треснула и была починена, отличается от своих собратьев. У нее уникальная история. Теперь она еще красивее, потому что была сломана.

Папа снова был не в себе? Но он только что казался собой. Уставшим, но он управлял телом с военной выдержкой, как было до Альцгеймера или, что точнее, тумана из-за отказа пожирать сны.

— Была бы у нас история такой видимой, — сказал Мурасэ.

— Вы уже знаете, что я разбит, но не думайте, что это сделало меня слабым. Если еще раз отведете ее к Черной Жемчужине, сделаете меня своим врагом.

Что-то потеплело во мне от силы в голосе папы. Он почти был решительным суши-поваром, отдающим приказы, как поступить дальше. Мурасэ напрягся, его лицо было мрачным, как у папы.

— Мы организованы куда сильнее, чем вы помните, Хераи-сан.

В спокойном тоне скрывалась угроза, и волоски на моих руках встали дыбом.

— Ваша семья достаточно навредила, — сказал папа. — Не втягивайте Кои в свои игры.

— Вы привезли Черную Жемчужину сюда, — сказал Мурасэ. — Вы дали Совету доступ к ее снам. Ваша семья создала эти игры.

— Уже нет, — мрачно сказал папа. — Я вернулся ради дочери, а не чтобы продолжать бред, который они зовут выживанием.

«Забавно, я думала, что мы прибыли сюда лечить его», — что он имел в виду насчет меня? Проблемы были не у меня. Хотя несколько проблем было. Но это было нормой в моем понимании, и я могла привести жизнь в порядок, если бы не его тайна с баку.

— Наши цели вполне могут пересечься, старый друг, — сказал Мурасэ.

Ого. Раз он перестал говорить драматично и официально, что-то приближалось. Я села прямее, стараясь в это время прислушиваться к яростному шепоту Мидори и Пон-сумы за нами.

— Я отвернулся от Совета и его не продуманных махинаций.

— Мы — не Совет.

— Тогда почему придерживаетесь тех же коварных стратегий?

Жизнь с папой хорошо научила меня распознавать злость японца под спокойным видом. Мурасэ не двигался, не моргнул за минуту. Он застыл под взглядом папы, будто статуя, сдерживая гнев.

Не я одна заметила. Мидори подошла, сняла латексные перчатки в крови Кена и коснулась сжатого кулака Мурасэ.

— Простите наше невежество, Хераи-сан. Мы сожалеем, что подвергли вашу дочь опасности.

— Мы все в опасности, — проворчал Мурасэ.

Кваскви вытащил из кармана хлеб с сыром, как волшебник с кроликом.

— Вам это явно нравится, ребята из Зеркала. Мы с Кеном были только началом, — он сорвал упаковку и опустил хлеб с сыром на стол, хитро поглядывая на меня, словно бросая вызов взять еду.

Мидори с тревогой переглядывалась с Мурасэ. Через миг она отцепила Бен от трубки. Пон-сама заклеил ее руку пластырем.

— Что? — сказала Бен.

— Совет близко, — сказал Кен. Он зевнул. Веки медленно опустились на темных хищных глазах на лице кицунэ.

— Иди, — сказала Мидори. Она сняла перчатки и толкнула Пон-саму между лопаток.

Кваскви встал, спокойно потянулся, но не мог никого обмануть. Он готовился к стычке. Я грызла оставленный хлеб с сыром. Кваскви не отреагировал. Он смотрел только на Пон-суму.

— Я не убегу, — сказал Пон-сума.

— Нельзя, чтобы Тоджо тебя тут нашел, — сказала Мидори.

— Я не боюсь каппы или снежной женщины, — сказал едко Мурасэ. — Мы за себя постоим.

«Каппа? Серьезно? Кавано был наполовину лягушкой, речным духом?».

Мидори опустилась рядом с ним.

— Мы не угадали, что они отправят только Вестника за баку, но мы клялись, что прямого столкновения не будет. Если Кавано-сан и Юкико-сан придут сюда, им придется наказать нас за вызов их власти. Или хотя бы за похищение.

— Нет, если похищения не было, — сказал Кваскви.

Хлеб застрял в моем горле. Я закашлялась, и Кваскви склонился и с силой стукнул меня по спине.

— Эй!

— Ты перебиваешь продумывание преступления.

— Пап, — он молчал, но сжимал губы, и блеск его глаз давал понять, что он не рад. — Ты им доверяешь? — я не знала, имела в виду Зеркало или Совет.