Яблоня и вяз (СИ) - Лис Кейси - Страница 76

Артуру всегда было холодно одному. Но Дима как никто сможет его согреть.

========== (25) Пальма ==========

победа.

На шипящую сковородку, поверх уже поджарившегося бекона, Дима разбивает яйцо. Он все еще не хочет ни о чем думать и одновременно думает обо всем; в голове ликует, переливаясь, калейдоскоп, не режущий глаза, масло булькает и пытается задеть своим жаром, не подозревая, что жара в Диме достаточно. Не только на сегодня, на множество дней вперед. Может, до самого конца, пока не опустится гробовая доска. Таким серьезным Дима себя еще не помнит и потому не сомневается.

— Что ты делаешь? — удивленно звучит голос со стороны. Артур в домашней одежде, у кофты широкий ворот — шея и ключицы его украшены диковинными цветами, алеющие засосы выглядят до странного манящими, с трудом удается отвести взгляд. На плечах лежит полотенце, но мужчина уже обсох. Смотрит с расслабленным любопытством.

— Готовлю обед, — сообщает Дима деловито. — Чем вообще питаешься?

— Я умею готовить.

— Просто этого не делаешь, — беззлобно, но с укором склоняет голову парень. — Ладно… Эм-м, все нормально?

Девушки это девушки. Они хрупкие и ломкие, как бабочки, но в постели способны на многое, сама природа располагает. Должно быть, с точки зрения эволюции геи не есть норма, однако Дима не ощущает ни стыда, ни сожаления. Обоюдное влечение — это не зло. Обретя Артура, он обрел больше, чем было бы с любой женщиной или любым другим мужчиной, и вопрос не в поле, а в человеке. Только вот тело — вопрос важный, и Дима надеется, что не зашел слишком далеко.

Макеев ерошит волосы на затылке и чуть улыбается. Он снова в очках, но стекло больше не становится преградой, его взгляд ясно виден.

— Не беспокойся, — легко отзывается он. — Я все же более готов к такому и…

Что-то в его лице дергается, выдавая с головой, и даже Волков, который умудрился пропустить все намеки на взаимное чувство, в этот момент правду понимает. Брови ползут наверх, освещая лицо изумлением, и Артур ежится, точно уже жалеет о сказанном. Дима проглатывает тщательно щекочущий горло смешок, чтобы ненароком не задеть, и выдает:

— Ты у меня не только в безобидных снах участвовал, знаешь?

Артур глядит на него — и заходится смехом. Ничего особенно смешного, но радость распирает грудную клетку, и в ореоле солнечных лучей мужчина кажется еще ближе, еще свободнее, стираются все границы и рамки, сметаются заливистым искренним смехом. Нет разницы, на сколько лет он старше и какое у них разное прошлое, если будущее будут строить вместе, и менять друг друга еще придется, выгонять друг из друга темноту, затаенные страхи, ломать отношение к себе — все это будет долго и трудно. И будет стоить того. Дима выключает плиту, зорко наблюдая за мужчиной, и сам не может не улыбаться. Он не знает, что хорошо смотрится с улыбкой, полной откровенной теплоты, и не скоро узнает, что единожды увидев эту улыбку, забыть ее Артур уже не смог; вряд ли скоро поймет, сколько сил требовалось Артуру, чтобы не проронить в незначительные касания всю горячую нежность, сколько он сделал на самом деле, защищая для всех безнадежного ученика. Он обо всем услышит потом. Сейчас вспоминается вещь немного своевременнее.

— Я кое-что не сказал сразу, — начинает Дима. — Когда ты рассказал… свою историю. Помнишь, когда потом пересеклись во дворе? Так чего ты на самом деле ждал?

Мужчина проводит ладонью по лицу, будто стягивая липкую паутину.

— Надеялся так ограничить себя, — вполголоса признается он. — Если бы ты отвернулся тогда, я бы точно не сорвался.

— Думаешь, я бы отвернулся? И… — Не получается не добавить: — Сорвался бы — уже тогда?

— Преуменьшаешь масштабы катастрофы, — Артур горько усмехается. — Меня так сильно влекло к тебе, что казалось, хребет сломается. Сорваться ничего не стоило. И нет, ты бы не отвернулся. Но твое отношение должно было как-то измениться, и я надеялся, что в плохую сторону.

И в то же время боялся, что Дима его возненавидит. Потому что грязный, потому что испорченный, потому что на нем уже оставили печать. Все эти доводы читаются слету, нет нужды их озвучивать, остается только вздохнуть. Выстраиваются цепочки выражений, и Дима говорит:

— «Я не скажу, что все в порядке, но я предприму все, чтобы так было», — вот, что я тогда пытался сказать. Но сразу как-то не сумел. — Он встречается глазами с Артуром, не двигаясь, но и не напрягаясь. Его задача сейчас в том, чтобы хоть в этот раз правильно передать чувства. Чтобы хоть теперь объяснить то, что на сердце: — Мне не все равно, что было у тебя в прошлом, потому что все это сказывается сейчас. Ты весь изранен, Артур. Если я буду знать, где твои раны, я непременно помогу их залечить. Мне не плевать на тебя. Мне тоже больно.

В Артуре боли целые океаны, переливаются и кусают скалы зубцами волн, и в Диме тоже горя много — но оно уже не так значимо. Дима знает, что Артур приложит все усилия, как поступал вплоть до этого момента, чтобы из черной свирепости вытащить хоть обломок надежды, что-то, с помощью чего Дима смог бы жить, а не существовать. Настала очередь Димы нагонять его и чужие шрамы латать, страдать с ним, вместе с ним и вместо него. Однажды они снова пойдут вровень, и любая беда будет делиться сразу на двоих — а сейчас надо лишь найти способ помочь.

Дима раньше не защищал никого, кроме себя. Теперь же все иначе.

— Тебя никогда не любили, — произносит юноша совсем тихо, проникновенно. — Никогда не защищали. Понимаю.

«Можешь уже отпустить мою руку». Едва закончившийся дождь, далекий спальный район, спокойное принятие на лице, а за маской извечной улыбки — глубинное нежелание отвержения. Десять тебе, двадцать или тридцать, у тебя все равно есть страхи и то, чего не желаешь, и так или иначе будет больно соприкасаться с ними, а если соприкосновение никто с тобою не разделит — еще тяжелее. Всегда один, всегда самостоятельно, ни к чему не привязываясь и ни на кого не надеясь, отставив мечты, чтобы не ранить и без того изломанного себя. Одиночество сомкнулось плотным коконом, из него и выглянуть-то тяжко, а тут во внимание попал кто-то, к кому тянет невыносимо. И кокон еще есть, и одиночество еще морозит кончики пальцев, но теперь еще и жгучее «невозможно» разъедает.

— …Впредь это буду делать я.

Ладонью скользит по щеке и снимает очки. Артур не двигается, но неестественное нечто в его осанке, и стоит лишиться стекляшек перед глазами — виден предательский блеск в уголках. Дима прислоняется лбом ко лбу и все еще смотрит взором, полным сдерживаемой грозы, зверь на дне зрачков опускает голову и смиряется, только перед этим человеком, которого признает. Единственную искру Дима ловит большим пальцем и смахивает. Пришло время Артура принимать. Он того заслужил.

— Как-нибудь я побуду снизу, — усмехается весело юноша, разбавляя атмосферу. — Не надеешься ведь, что на этом закончим? Я слишком долго терпел. Да и ты тоже. Что ты там говорил про «порывистость» и «бешеный темперамент»? Вот и научишь сдерживаться. У меня крышу от тебя сносит, контроль никудышный.

Артур посмеивается и целует его в уголок рта. Его счастье цвета весны и пахнет теплом любимого человека.

Солнце печет вовсю, дворы медленно и верно покрываются листвой, словно город вспомнил вдруг, что в нем полно деревьев. Под ветерком колышется трава, канавы поросли одуванчиками, и зелень повсюду шепчется, вуалью укрывает рваные раны, вокруг окаменевших шрамов разрастается. Дима подставляет солнцу лицо, воспоминаниями на коже греют прошлые поцелуи, будут еще новые, от этого понимания сердце бьется чаще. Артур теперь принадлежит ему — насколько может вообще принадлежать кому-то, кроме себя.

Конечно, возникнет много нюансов, легких неурядиц, со многим придется столкнуться — но это жизнь. Это нормально. Вряд ли Дима однажды встанет в один ряд с другими людьми, но бросать бессмысленные угрозы он боле не намерен. Волков сам по себе — вызов обществу, но сражаться против него не будет. Он будет просто жить. И, если получится, будет счастливым.