Белый город (СИ) - Элиман Итта - Страница 1

Элиман Итта

Белый город

Квартира у Марики на окраине Берлина. Дальше только поле и лесопарк. Обычно видом с третьего этажа можно распоряжаться широко, но сегодня мир скрылся за снежной завесой. Мела метель. Марика вышла на улицу купить что-нибудь к ужину. Ее окружило белым несущимся холодом.

Замерзли руки, Марика сунула их в карманы и в правом нащупала камень. Сердце привычно вздрогнуло. Камень они с Петрой нашли в Италии, на летнем берегу, давно. Камень был простой, серый и, как уверяла Петра, волшебный. Марика ей верила. Петра ушла в ноябре, потому что скучала. Скучала, несмотря на заботу и преданность, даже скулы сводило от тоски. Она часто плакала по ночам, курила на балконе и рисовала свои дома. Много домов, столько, сколько и не вместить на куске тонированного картона. Петра вмещала. И все оставила Марике. Одной.

Марика думала, что теперь Петре хорошо. Так было легче.

Продавщица разглядывала ее внимательно. Марика догадывалась, о чем думает продавщица. Она решала мужчина перед ней или женщина. Марика сама не знала, кто она. Внешнее и внутреннее перепутано. Худая, высокая, длиннолицая, с короткой стрижкой. Глаза синие-синие, да только кто их заметит? Одета по-мужски: в черные джинсы, кроссовки и куртку. Движения резкие, уверенные, а внутри — брошенная женщина. И больно.

Обратно Марика шла тихим переулком по чистой снежной простыне, оставляя на ней первые следы. Затем переулок влился в большую улицу, и следы смешались с иными, неопознанными бусами на тротуарах.

Дома Марика извлекла из пакета копченую рыбу, замороженный шпинат и бутылку белого вина. Поставила все на стол. По привычке достала два бокала. В комнате было необыкновенно уютно и светло от выпавшего за окном снега. Петрены дома затаились по стенам. Марика открыла вино, налила полный бокал и вышла с ним на балкон. Перила украсились белым воротником. В нем Марика натыкала пальцем рытвинки, словно крохотный эквилибрист неуверенно прошел по краю. Берлин засыпал. Где-то топили камин, слегка пахло дымом. Из окон доносился Пинк Флойд. Старая музыка, ровесница Марики. Город укутался снежным одеялом, сделался маленьким и кротким, как сонный котенок. Каждый дом — остров, каждая улица — белая река.

По улице шел одинокий человек в заснеженной шапке. Не спеша — руки в карманы. «У него свой камень» — решила Марика, — «Он тоже тоскует».

Она немного опьянела и потому, нисколько не смущаясь, окликнула его:

— Ей! У вас есть в кармане камень?

— Только зажигалка! — мужчина остановился. Он говорил с акцентом. — Ужасно хочу курить! Магазины закрылись, автомат на углу не работает. Почему вы спросили о камне?

— У меня камень. Я лезу в карманы и всегда его нахожу.

— Память?

— Да. Я не курю, но подруга забыла у меня сигареты. Так что заходите. Угощу.

— Спасибо! — обрадовался мужчина.

— Я вам открою. Фамилия — Вайс. — Марика отправилась открывать дверь.

Прохожий отряхивался на пороге. Очень высокий, светловолосый и немолодой. Правая половина лица когда-то сильно пострадала от ожога, левая улыбалась серым глазом и густыми усами.

— Приятно, что в Германии легко доверяют незнакомцам! — акцент оказался просто чудовищным.

— Вы русский?

— Не совсем.

— Проходите. Налейте вина себе, если хотите. Я поищу сигареты.

— Уже поздно. — Гость осторожно вошел в гостиную, — Вас не стеснит?

— Нет. Я одна. И мало чего боюсь в жизни. И потом, я не обычная женщина.

— Не обычная? Да, у вас слишком синие глаза. Я таких не встречал раньше.

Марика криво улыбнулась и подала гостю начатую пачку Голуас.

— Вот, курите! Я имела в виду профессию. Я этолог. Психолог животных. Люди меня не пугают, а удивляют.

— Да. Действительно редкость… — щелкнула зажигалка. Запахло сладко и резко. Мужчина присел на стул, замер от удовольствия.

— Все-таки вы русский.

— Я из России. Но я литовец. Знаю, акцент ужасный. А ведь я давно здесь живу…

— Ваша профессия видно не требует языка?

— Вы правы. Я придумываю декорации для телешоу. Знаете, дурацкие телешоу нуждаются в оформлении, чтобы хоть кто-нибудь их смотрел.

— Я не смотрю.

— Я тоже, — гость встал. — Спасибо вам за сигарету.

— Не за что. Заберите пачку. Моя подруга вряд ли вернется за ними.

— Вы скучаете без нее?

— Привыкаю.

— И рисуете психоделию?

— Это ее картины. Она обожала рисовать дома.

— Домам тесно. И это красиво.

— Она воздвигала крепости для собственного успокоения.

— Люди придумывают себе разные игры. Помогает сомнительно, но благодаря таким играм рождаются большие и маленькие шедевры.

— Может и так…

— Спасибо вам! — мужчина надел шапку и слегка поклонился, — Доброй ночи!

С балкона она смотрела, как уходил гость, уходил прямо в снежную завесу. Следы его исчезали тотчас. Мир выглядел безобидно глупым, как накрахмаленная рождественская скатерть, на которой праздничными свечами горели огни чужих квартир.

Марика патологически влюблялась в художниц. Наверное потому, что в юности она придумала себе Белый город. Город, в магазинах которого продают лишь бумагу, краски и кисти. Продуктовых лавок нет вовсе. Пищу горожане получают в одинаковых бутылочках. Все только и знают, что дни напролет рисуют, клеят и мастерят. Город фантазеров. Марика придумала целые квартиры из бумаги и картона, стеклянный зверинец и расписанные пейзажами стены домов. Ей казалось, что так правильно, а настоящий мир окружил себя ложными ценностями. Белый город Марика вспоминала часто, но только сегодня поняла, что действительно хочет сделать. Она допила вино и легла. Постель была холодная и чужая. «Спать!» — приказала себе Марика. — «Завтра начнем!»

Снег лежал до марта, а в марте растаял. Растекся ручьями в стоки канализаций и канул. Наступило тепло. Как-то раз под вечер к Марике зашел рассыльный. Он принес букет белых тюльпанов. В нем оказалась визитка: Владас Кайлайтес. Берлинская киностудия. Адрес, телефон и записка на обороте: «Милая госпожа Вайс, очень вас прошу сделать исключение и посмотреть сегодня в восемь шоу по первому каналу. Будет сюрприз. С уважением. Владас».

«Кайлайтес. Значит тот самый литовец». — Марику мучили подозрения. К восьми она приготовила чай, нарезала сыр и завернулась в плед перед телевизором. Шоу называлось «Тайны Берлина». Сюрприз появился сразу. Сцена была декорирована работами Петры. Массивные дома, жмущиеся друг к другу, врезающиеся друг в друга, кренящиеся, расходящиеся, отделанные балкончиками, ставнями, украшенные голубями. «Фотографическая память!» — поразилась Марика, — «Он был здесь пару минут и запомнил даже толстых петриных голубей! Невероятно!» Марика любовалась декорациями и мало обращала внимания на шоу. Не переставая довольно улыбаться, она допила чай и набрала номер мобильного, указанный на визитке.

— Это Марика Вайс. Спасибо за тюльпаны и шоу! Великолепно! Приходите, Владас, мне тоже есть, что вам показать!

— Если через час?

— Идет.

Лампочка в кладовой опять перегорела. Марика принесла фонарь и стул. Аккуратно вытащила с верхней полки драгоценные коробки, вынесла их в гостиную и принялась расставлять содержимое на столе.

Сначала бумажная кирха величиной с чайник. Ранняя готика: две башни, высокие створчатые окна, резные решетки — все в мельчайших деталях. С кирхой Марика провозилась больше всего. Затем фонтан с колоннами, вокруг фонтана — скамеечки. Поодаль снежная крепость ожила бумажными ребятишками: кто на санках, кто на коньках, кто тащит на поводке собаку. Рядом с кирхой вырос каштан, его облепили голуби. На скамейке устроился бумажный старичок с настоящей газетой.

Последней явилась белая лошадь. Она была совсем не к месту, но Марику это ничуть не смутило.

Два месяца Марика только и делала, что творила бумажный мир. Конечно, она использовала вату для снега, газетные вырезки для вывесок, скрепки и зубочистки для каркасов. Но, в остальном, все было выполнено только из белой бумаги. Марика не ожидала, что все получится так здорово. Фантазия росла снежным комом, десятки новых идей и сюжетов просились в жизнь. Марика гнала их. Сначала требовалось закончить площадь.