Цепная лисица (СИ) - Эго Мэри - Страница 32

— Ну что, теперь не до улыбок? — Смех зародился на моих губах, грозя вырваться наружу. Меня переполняло ликование, и я сама уже не могла выделить миг, когда оно успело разрастись так широко, что поглотило с головой. Внутри будто прорвалась годами гнившая плотина, и теперь я тонула в собственном горячечном ликовании. Гневе. Ненависти. Голова кружилась, зрение сузилось до одной точки, этой точкой была задыхающаяся Илона… и тут мою щёку обожгло хлёстким ударом. Наваждение закончилось.

Я резко втянула воздух, точно всё это время не дышала. В уши хлынули звуки — лай собаки, скулёж Лисы и кашель Илоны. Надо мной стоял Павел — с мокрым от испарины лбом и ошалелыми глазами. Прежде чем я успела опомниться, он направился к Ведьме, бережно взял её за плечи и обеспокоенно что-то тихо у неё спросил. Та, дрожа, кивнула и ответила — также тихо.

Они прекрасно смотрелись вместе — ну просто голубки. Что я тут вообще забыла! Никому нет до меня дела! И мне ни до кого нет! И плевать я хотела, что слёзы обиды наворачиваются на глаза, а сердце захлёбывается ревностью, как утопающий — морской водой.

Злость, было отступившая, вернулась с новой силой. В висках стучала, оглушая, кровь. Я встала, едва не падая от головокружения, и посмотрела на свои руки — они дрожали. А Узы, словно кто-то добавил в них чернил, стремительно наполнялись чёрным. Успокоиться не получалось. И не хотелось…

— Тина! — Павел уже стоял в паре шагов и хотел было подойти ближе, но я отшатнулась, выставив перед собой трясущиеся как у паралитика руки. Проскрежетала сквозь зубы:

— Оставь меня в покое! — голос звучал совсем как чужой — низко и хрипло — он отскакивал от стен и возвращался усиленным эхом. — Вы все меня… ставьте! Я вас всех не-на-ви-жу!

Павел коротко посмотрел куда-то мне за спину, а потом — снова на меня. Не отводя упрямого взгляда — точно, отведи он его сейчас, и я сорвусь в пропасть, он шагнул вперёд. Он был серьёзен и собран, как гладиатор, которого выпустили против льва с одним лишь ножом.

— Тина, успокойся, — мягко сказал он, упираясь грудью в мои руки. — Никто здесь не не сделает тебе ничего плохого, успокойся.

Я тяжело и часто дышала, а под ладонями колотилось сердце Павла. Нет, ему я зла не желала… Так всё запуталось, ничему нельзя верить. Никому нельзя верить…

Кажется последние слова я произнесла вслух, потому что Павел вдруг развёл мои дрожащие руки в стороны, крепко прижал меня к груди и прошептал на ухо так тихо, что могла услышать только я:

— Мне — можно.

***

Илона осталась в гостинной, а Павел увёл меня в комнату, в которой я полчаса назад проснулась. В голову точно напустили тумана, и я блуждала в мучительной попытке разобраться в происходящем. Щёки у меня горели от стыда. И больше всего на свете мне хотелось проснуться от этого кошмара, в котором я опять всем порчу жизнь. Но сон всё не кончался.

Мы с Павлом сидели на краю кровати, каждый в своих мыслях. Наши руки лежали так близко, что едва не соприкасались. Едва. Даже сквозь туман мысль о том, что мы одни стучалась в затылок, словно хотела проломить себе выход, сбежать куда подальше и спрятаться от захвативших меня смущения и стыда.

Я в который раз задавалась вопросом: “Что чувствует он?” Потому что сама уже давно перестала различать что-либо среди вороха навязанных Узами чувств-пустышек. Эмоны тоже притихли, отражая душевную подавленность хозяев. Койот смотрел на Лису, но в нашей реальности именно я смотрела на Павла. Узы светились ровным золотым светом, словно не были только что отравлены злобой и ревностью.

— Тина, — позвал Павел и поднял взгляд. Глаза у него были запавшие и воспалённые, а зрачки настолько широкие, что почти поглотили радужку. Колодцы, а не глаза. По лицу считать эмоции старосты не смог бы даже гуру психологии, но у нас была связь, через которую, как бы не душил их Павел, просачивались жгучие тревога, досада и вина… За что он себя винит?

— Как ты? — он вглядывался в моё лицо, кажется тоже пытаясь понять, что у меня душе. — Как себя чувствуешь?

— Нормально. Как Илона?

— Отделалась испугом… Что у вас произошло в гостиной? Можешь рассказать по порядку?

Я откинулась на кровать — невозможно было терпеть эту пытку взглядом — глубоко вздохнула, задержав дыхание и собираясь с мыслями. Как же глупо сейчас прозвучат мои слова, в них ни капли смысла и одновременно в них — доказательство моего преступления. Я медленно выдохнула и так же медленно произнесла:

— Мне нельзя сильно злиться. … до ненависти — нельзя. Звучит глупо, но это всегда как-то так работало — тем кто был рядом становилось дурно. Мама говорила, что у меня взгляд тяжелый. Кажется, в детстве пару раз бывало, что мальчишки-задиры вдруг ни с того ни с сего убегали от меня в слезах. Помню, в школьные годы одна девчонка из параллели до того испугалась, что на минуту потеряла дар речи — просто сидела и молча всхлипывала… Из-за этого я ни с кем особо и не общалась… кроме Алека. Мне казалось, уж на него-то никогда не разозлюсь. Никогда не напугаю своим “тяжёлым взглядом”. А в итоге, он чуть не погиб. Ведь если бы я тогда, на крыше, смогла сдержать свою злобу, то… Сейчас я это понимаю, но что толку. Так что я знала эту свою особенность, хоть и не придавала ей много значения. Потом, когда с тобой поговорила в кафе, решила, что это сила Эмона. Но… видимо нет. Видимо дело в той штуке за спиной. Но я всегда могла себя контролировать…

Я замолчала, но недосказанная правда повисла в воздухе… Я могла покалечить Илону. И в тот момент не видела в своих действия ничего противоестественного, словно передо мной был не человек, а какая-то букашка, которую, не задумываясь, можно расплющить каблуком. Во мне словно очнулась спящая сущность, и я стала кем-то ещё. Другой Тиной. И не было ничего естественнее, чем дать волю порыву.

Теперь, спустя пятнадцать минут, грудь сдавливал стыд, а сердце изнывало под колкими ударами совести. Я опять всех подвела. Доставила проблем. Чуть не покалечила человека, спасшего меня от участи стать закуской монстра. А всё из-за чего? Из-за взыгравшей гордости? Из-за ревности к тому, кого я знаю всего пару дней?

Павел тоже лёг на спину, и мне, не смотря на стыд, захотелось повернуться на бок, чтобы смотреть и смотреть на него, тонуть в колодцах глаз, пока в лёгких не останется воздуха — а там, будь что будет.

— Тень, — сухо сказал Койот, точно сообщал нечто совершенно обыденное. — Когда я зашёл в гостиную, она была за твоей спиной, расползлась по стене и потолку. От неё тянулись отростки, навроде жутких рук, они-то и душили Илону. Ты их видела?

— Нет, — прошептала я.

— К силе Эмона тень отношения не имеет, поверь уж. Видимо это существо питается твоими отрицательными эмоциями. И чем сильнее эмоция — тем ощутимее присутствие Тени, и тем весомее она может вмешаться в ход вещей. Илона смогла увидеть её, потому что знакома с ней по воспоминаниям. А я, наверное, из-за нашей связи. А ещё… Твоя лисица… обычно у неё жёлтые глаза, но в тот момент когда я зашёл в комнату они были чёрные, без белков. Никогда про такое не слышал… Рад что сейчас ты в порядке. Ну, зато теперь мы знаем, что злить тебя — себе дороже, — он нервно усмехнулся и вдруг замолк, отвернулся, пряча глаза. Его что-то мучало, но прежде чем я успела напридумывать ужасающих теорий, Павел кашлянул и сказал:

— Это я виноват — ушёл, оставил вас наедине, зная Илону. Она неплохой человек, просто иногда заигрывается…

Сразу отступила давящая тяжесть. Меня никто не собирался линчевать и тыкать носом в ошибки, о которых я и сама знаю. Не поворачивая головы, Койот добавил:

— И… извини за пощёчину. Ты не реагировала ни на что другое.

— А поцеловать пробовал? — неловко пошутила я, но Павел обернулся так резко, что улыбка неуверенно застыла на моих губах, уже сомневаясь её ли сейчас выход.

Наши головы лежали близко, почти нос к носу, но сохраняя границу под грифом “Едва”, и оба знали, что перейти её — значит обмануться и обмануть друг друга, и всё же ждали чего-то… Какого-то знака, чтобы броситься в бой, в котором погибнем оба. Но вдруг за стеной скрипнула половица и наваждение закончилось. Павел с зевком сел.