Цепная лисица (СИ) - Эго Мэри - Страница 66

Они выглядели как красавица и чудовище из мультика, только в жизни именно у мамы — большая квартира, машина, загородной дом, а у чудовища… у чудовища теперь был я. Мама передала Вадиму пухлый конверт, тот горячо отказался, и тогда мама положила его на скамейку возле дома и повернулась, кажется… собираясь уйти. Только тут я понял — всё правда. Она хочет меня оставить… в чужом доме, с этим косматым чудовищем!

Слезы сами брызнули из глаз. Размазывая их по лицу, я выскочил на улицу и что было сил закричал:

— Мама! Мамочка! Подожди… Не уходи…

Она смотрела словно сквозь меня и улыбалась своей пустой улыбкой:

— Ну, что ты, Пашенька, мы же вчера всё с тобой обсудили… Ты же знаешь, нельзя иначе.

Хотелось броситься ей на шею, хотелось плакать пуще прежнего. Но мама не любила проявлений чувств, а я боялся её расстроить. Ведь мама болела… Мне не говорили чем, но ей надо было куда-то ехать, чтобы лечиться и меня взять было никак нельзя, но я всё-таки на что-то надеялся. Шептал, едва не плача:

— Не оставляй, прошу… Мне здесь не нравится. Я хочу домой. Вместе с тобой!

— Это ненадолго, обещаю, — улыбалась она. — Меня очень скоро вылечат, это совсем не опасная болезнь, я буду много отдыхать и думать о тебе. Будь хорошим мальчиком, иначе я тоже стану плакать, ты этого хочешь?

Я отрицательно покрутил головой, и она коротко меня обняла, поцеловала в лоб сухими губами. Затем, кивнула на прощание моему отцу и села на заднее сидение ожидающего её автомобиля. Водитель нажал на газ и машина тронулась с места.

Мама помахала в окно, но даже не обернулась. Я знал это, потому что вместо лица, видел только её затылок. Она никогда не любила прощаться, даже если на минутку выходила в магазин, и я привык, но почему-то сейчас очень хотелось, чтобы было иначе.

— Ну что, Пашка, пойдём, чая похлебаем, о себе расскажешь, — позвал Вадим, когда машина скрылась за поворотом. — Я уже и со школой договорился, там много ребятишек, подружишься с кем-нибудь.

— Не люблю чай, — сказал я тихо. Мне не хотелось никуда идти с этим человеком, не хотелось ничего ему рассказывать.

— Люблю — не люблю. Это ты для мамки прибереги, когда вернется. А тут тебя спрашивать не будут, выпьешь как миленький и чайным пакетиком закусишь, если надо будет, — со смешком ответил Вадим. — Давай, нечего стоять на дороге. Вечером к нам гости зайдут, познакомишься с соседями, они все люди добрые, тебе понравятся.

Он показал мне мою комнату, вернее каморку возле туалета. А потом я пару часов слушал истории Вадима о пьяных похождениях, которые он рассказывал тоном умудренного жизнью философа.

Когда стемнело, к отцу в дом ввалилась орава соседей. У всех были загорелые лица, у женщин — круглые как блины, у мужчин — по лисьи узкие или квадратные, как лопаты, с блестящими от пота лбами и юркими поросячьими глазками. Едва зайдя, гости с любопытством принялись крутиться вокруг меня, вглядываясь, теребя за одежду и волосы, задавая ничего не значащие вопросы, точно я — спустившийся с неба инопланетянин. Потом, рассевшись за стол, и меня посадив рядом, они затарахтели, закудахтали, обмусоливая новость.

“Малой-то точно от тебя, Вадим? Хотя глаза похожи… вон, чернющие. А костью в мать пошёл, совсем задохлик. А бледный какой! Эй, малой, тебя мамка в подвале держала что ли?”

“Про папу-то тебе рассказывали чего? Небось одно плохое? Ты должен знать, что это мама тебя от отца прятала, а он всегда увидеться хотел!”

“А от чего мамка евонная лечится? Наверное, кукушку на место ставит… Пашка, чего смотришь, как волчонок?”

“Помяните моё слово, за ним мать теперь и не вернётся никогда. Сбагрила и рада. Правильно, богатенькие только с богатенькими семьи строят, зачем им залётный”.

Очень скоро они уже пьяно хохотали, рассуждая в полный голос, вернётся ли за мной мать. От бессильной обиды я хотел выдернуть из-под кого-нибудь стул, чтобы, разливая вонючую водку и роняя закуску, обидчик с грохотом приземлился на пол.

С каждой рюмкой люди вокруг всё больше походили на свиней. Еда падала из их оскаленных ртов, кожа блестела от жира и пота, а в масляных глазах было не найти живой мысли, только пьяный угар и дешёвое веселье.

— Кушай, Пашка! Чего, не ешь? Не чужой же! — хмурилась какая-то плосколицая бабка, подкладывая мне в тарелку плавающего в жёлтом майонезе оливье. Я брезгливо морщился, отодвигая тарелку подальше.

Мне вдруг показалось, что если у этих существ, зовущих себя людьми, кончится закуска, они возьмутся за меня, вопьются жёлтыми зубами, раздирая на куски, а утром будут удивляться, куда это я пропал? От этих мыслей в узел стянуло желудок, я опустил голову пытаясь думать о хорошем. О маме, о нашем доме, о друзьях и о своей кошке Рулетке, которая была весьма своенравной: кусачей, царапучей и любила нападать из-за дивана. Даже по ней я сейчас скучал…

— Ну, чего нос воротишь? — с пьяной ухмылкой спросил меня один из гостей, и вдруг потянулся через стол и схватил меня за подбородок пропахшими рыбной закуской пальцами. Я дёрнулся, отталкивая руку.

Раздался звон — это на пол слетела случайно задетая рюмка.

Гости замолкли, переваривая случившиеся. А через мгновение разразились бранью. Пьяные лица исказились праведным негодованием. “Ну, это уже не в какие ворота. Никакого уважения к взрослым! Вот оно городское воспитание!”

Отец тяжело поднялся со своего места и, шатаясь, подошёл ко мне.

— Ну-ка извинись, паршивец! — строго сказал он, и, прежде чем я успел открыть рот, зарядил мне подзатыльник, от которого зазвенело в ушах.

От удара, я едва не нырнул носом в свою тарелку с салатом. Схватив из неё горсть майонезной гущи, я со злостью швырнул её в лицо своему отцу и сразу выскочил из-за стола… точнее, попытался выскочить, потому что его тяжёлая рука в последний момент схватила меня за волосы.

— Ах, ты! — отрывая меня от земли, взревел Вадим,

— Отвали! — вопил я, колотя ногами воздух, но надеясь задеть обидчика. — Ненавижу!

Он тряхнул меня несколько раз, а потом, как какую-то букашку, отшвырнул на стоящий в углу диван.

— Я твой отец, и ты будешь старших уважать!

Кожа головы горела. От непривычной боли перед глазами плыло. Никто и никогда не прикасался ко мне даже пальцем. Гости уродливо гримасничали, что-то возмущённо крича, отец был похож на разъярённого бычару, которого посмели дёрнуть за хвост. Уважать его? Никогда! Никогда…

— Посмотрите, — крикнул кто-то из гостей… — Ему весело! …дрянь такая! Понаехали из города, никакого воспитания, никто не занимался! Мамке, небось, до фонаря было! … чего улыбается-то?

Мир поплыл как в тумане…

***

Алек обнаружил себя стоящим вечером посреди просёлочной дороги. Справа и слева тянулись заросшие сорняком канавы, а чуть дальше виднелись покатые крыши деревенских изб, а ещё дальше высилась тёмная стена леса. Было тепло, но ветер то и дело пробивал холодной волной, как бывает, когда лето сменяется осенью.

Заворожёно покрутившись на месте, Алек подошёл к обочине и, наклонившись, провёл ладонью по траве. Та колола вершинами руку и послушно пригибалась под тяжестью. Оторвав кончик стебля осоки, Алек покрутил его в руках, но тот вдруг истончился и исчез, точно обратился в воздух. Трава же снова выглядела так, словно никто на неё не покушался.

Где-то здесь, в этом иллюзорном мире прятался Павел, который принёс Алеку столько проблем — прилип к Тине, словно репейник, иголками ей под кожу залез, впился так, что теперь без крови не выдернешь. Тина, вон, вся исчесалась, а выскрести не смогла.

Алек пообещал себе, что на этот раз не облажается, вытащит шакала за шкирку, а по дороге, если повезёт, узнает пару его секретов, таких, которые помогут Тине глаза открыть.