Мозг стоимостью в миллиард долларов - Дейтон Лен - Страница 48

— Ты его не любишь, — напомнил я ей, но она уже не могла остановиться, чувствуя себя в лучах рампы.

— Только определенным образом. Но люблю, когда он рядом.

— Ясно, — сказал я. — Но тебе нравится, когда вокруг крутятся самые разные люди.

Она обвила меня руками за талию и прижалась ко мне.

— У Харви вовсе нет амбиций, — объяснила Сигне, — а в этом городе такое поведение равносильно преступлению. Ты должен быть агрессивным, напористым и уметь делать деньги. А Харви мягкий и добрый. — Я поцеловал ее мокрую щеку. Она еще всхлипывала, но уже развеселилась.

За окном трепыхался на ветру желтый плакат. Изображенный на нем человек устроил дебош в ресторане. «Знаете ли вы его? — вопрошал плакат. — Возмутитель спокойствия. Но нервные люди — это часто люди в беде. Вы знаете, как помочь им? Можете ли помочь им? Лучшая психиатрическая помощь — почтовый ящик 3000, НИ-1».

Когда Сигне снова заговорила, голос у нее был тихим и сдержанным, как у взрослого человека.

— Харви прекрасно разбирается в компьютерной технике, не так ли? — Она помолчала. — И если он попытается попасть в Россию, неужели они его расстреляют?

— Понятия не имею.

— Насколько важна эта техника? Она в самом деле, как говорят, имеет жизненно важное значение?

— Компьютеры — это как игра «Скреббл», — объяснил я ей. — Если ты не знаешь, как ими пользоваться, они — всего лишь куча металлолома.

Раздел 8

Лондон

Глава 21

Март. Лондон напоминал аквариум, из которого спустили воду. Бесконечные дожди и заморозки обрушились на слои краски, торопливо наложенные прошедшим летом. Белые кости скелета города торчали сквозь их непрочную плоть, и казалось, что длинные вереницы грязных припаркованных машин навсегда брошены их хозяевами. Все обитатели конторы на Шарлотт-стрит растирали руки, стараясь согреть их; с лиц не сходило стоически мученическое выражение, которое у других народов присуще лишь осажденным.

— Заходите, — пригласил Доулиш.

Он сидел у небольшого камина, ковыряя угли старым французским штыком с загнутым концом. Дневной свет проникал в кабинет Доулиша сквозь два окна, освещая его колченогую коллекцию антиквариата, которую он неустанно пополнял — и лишь потом начинал обдумывать смысл приобретения. В кабинете стоял неистребимый запах нафталина и старой пыли. Стояк для зонтиков представлял собой обработанную ногу слона, за стеклом книжного шкафа теснились собрания сочинений Диккенса, Бальзака и маленькие яркие книжки, которые объясняли, как распознать вазу династии Мин, если вы увидите ее на тележке старьевщика. К несчастью для Доулиша, большинство старьевщиков тоже читали эти книжки. На стене висели стенды с бабочками и мотыльками (стекло на одном из них треснуло) и дюжина небольших обрамленных фотографий крикетных команд. Посетителям кабинета предлагалась игра — найти Доулиша в составе каждой команды, но Джин рассказала мне, что он купил все фотографии оптом в какой-то лавочке.

Я положил ему на стол шесть страниц своей памятной записки. В отделе доставки дежурные водители гоняли чаи и крутили пластинки с духовой музыкой; они вечно слушали лишь духовые оркестры.

— Хотите купить старую модель «рели»? — спросил Доулиш. Он никак не мог справиться с большим куском угля.

— Вы ее продаете? — Он был очень привязан к своей древней машине.

— Мне бы не хотелось... — Ровное течение его речи прерывалось паузами, в течение которых он пытался расправиться с непослушной глыбой антрацита. — Но с ней просто невозможно справиться. Стоит только выехать из мастерской, как снова что-то начинает стучать. Я становлюсь ненавистником техники.

— Да, — развел я руками, — это уже неизлечимо.

Доулиш прекратил попытки расколоть уголь.

— Все поправимо, — не согласился он. — Все. Когда вещь начинает доставлять хлопоты, превышающие ее ценность, все сантименты — побоку. — Он ткнул в мою сторону раскаленным концом кочерги.

— Это верно, — не стал спорить я, рассматривая стенд с бабочками. — Потрясающие краски.

Хмыкнув, Доулиш ткнул уголь, но у него снова ничего не получилось. Он подбросил в камин еще пару кусков.

— Что социалисты собираются делать с публичными школами? — спросил он.

Я был одним из немногих выпускников обыкновенной средней школы, с которым Доулишу приходилось иметь дело. И он считал меня авторитетным специалистом по всем аспектам политики левого крыла.

Наконец он разровнял уголь тупым концом штыка и, раскрошив, оставил его в покое. В камине заплясали язычки пламени, подхваченные сквозняком из трубы, но уголь так и не схватился огнем.

— Они отправят в них своих детей.

— В самом деле? — рассеянно переспросил он, похлопал ладонями, избавляясь от угольной пыли, и вытер их полотенцем. — В таком случае может возникнуть мощная группа лоббирования из кающихся представителей рабочего класса.

— Ох, да не знаю я. «Брось пиво, если оно горькое, и пей вино, если оно сладкое» — что еще нужно рабочему классу?

— Итон, — назидательно произнес Доулиш, — это не столько публичная школа, сколько сеансы групповой терапии для лечения врожденных отклонений.

Сам Доулиш кончал Харроу.

— Терапии? — переспросил я, но он уже опять приковался взглядом к камину. Ветер переменил направление, и в комнате внезапно потянуло дымком. — Черт возьми! — воскликнул Доулиш, но не сдвинулся с места, и скоро огонь в камине опять потянулся в трубу.

Он снял очки и тщательно протер их большим носовым платком. Удовлетворившись результатом, водрузил их на нос и затолкал платок в рукав. Это было знаком, что мы можем приступить к делу. Доулиш углубился в мои записи. В конце каждой страницы он фыркал. Закончив чтение, неторопливо подровнял страницы и уставился на них, как бы пытаясь собрать всю известную ему информацию в некое органическое единство.

— В преступной деятельности вашего приятеля Харви Ньюбегина есть один положительный аспект: поскольку он придумывал несуществующих агентов, прикарманивая их деньги, нам может доставить беспокойство лишь небольшое количество этой публики, любителей порядка и свободы. — Он изъял из моего отчета один листок и расположил его в центре стола. Я предположил, что сейчас он что-то процитирует из него, но Доулиш положил на лист свою трубку, из чашечки которой высыпалось несколько крошек пепла. — Со Швецией все относительно в порядке. — Он стряхнул пепел в корзину и сдул с листа остатки его. — Похоже, что тебе довольно легко удалось проникнуть в организацию Мидуинтера, — заключил он.

— Что я и ставил себе целью, — объяснил я. — Я намекнул им, что пользуюсь поддержкой ЦРУ и государственного департамента. Несмотря на весь внешний антураж, все же это любительская организация и иметь с ней дело довольно легко.

— Ты слишком честолюбив, мой мальчик. — Доулиш покачал головой. — И спешишь выложить наши тайны всему миру. Мы прослушиваем всех подручных Мидуинтера — и чего ради вызывать у них беспокойство? Стоит ли помогать им совершенствовать их систему безопасности? Лучше иметь дело с дьяволом, которого ты знаешь, чем с незнакомцем.

— Я бы предпочел дискредитировать их. У меня возникло острое желание дискредитировать все эти частные компании, что занимаются такой деятельностью.

— Дискредитация — это всего лишь умственная категория. Ты мыслишь как тот тип, Каарна, — ухмыльнулся Доулиш. — Кстати, много ли ему удалось выяснить?

— Он наткнулся на сеть, выслушал их историю, что они работают на англичан, и поверил ей. Ему в руки попало несколько тех самых яиц, но он не имел представления ни откуда они взялись, ни куда будут переправлены. Будучи журналистом, он стал строить догадки. Чем и занимался, когда они его убили.

— Ньюбегин в самом деле собирался сбежать к русским? — Шеф что-то писал в блокноте.