В объятиях пришельцев (ЛП) - Сент-Джон Трейси - Страница 45

Она понятия не имела, как долго он её трахал. И больше не текла. Он терзал её плоть неутомимыми толчками. Жгучая боль превратилась в агонию. Из глаз хлынули слезы. Костяшки пальцев побелели, настолько сильно она отчаянно пытаясь удержаться и не закричать, вцепившись в спинку стула. А он все вонзался в нее так, словно никогда не собирался заканчивать.

Никогда в жизни Амелия не испытывала такой боли. И подумала, что может умереть, что Гарроуэй действительно затрахает её до смерти. Конечно, от кастрации и скарификации, наказания, которым подвергались заключенные, осужденные за сексуальные преступления, ощущения были бы не лучше!

После вечности страданий Гарроуэй наконец сбавил ритм. Вонзился в нее ещё глубже, задев что-то внутри, от чего по всему её животу прокатилась пронзительная боль. Она не смогла сдержать крик, вырвавшийся сквозь стиснутые зубы.

Гарроуэй задыхаясь, тихо застонал, продолжая вколачиваться в израненное от грубого секса лоно.

И кончив, вышел. Амелия замерла, ожидая, когда боль отступит. Не могла пошевелиться. Содрогнулась от последствий жестких толчков, когда измученное лоно запульсировало от боли. И всхлипнула.

Наконец, осторожно встала со стула. На дрожащих ногах наклонилась, чтобы поднять трусики. И лишь поправив одежду, обернулась к молчавшему до сих пор шефу полиции.

Он направил пистолет прямо ей в лицо.

Колени Амелии подогнулись, и она рухнула на стоявший позади нее стул. Рука Гарроуэя не дрогнула, он по-прежнему держал её на прицеле. Она молча уставилась в черное дуло, слишком напуганная даже, чтобы вспомнить молитвы. Она не могла отвести взгляда от стального дула. Даже не взглянула в лицо заговорившего шефа.

— Каждый день в это время ты будешь приходить сюда, закрывать дверь и запирать её за собой. Мы повеселимся и будем вести себя так, словно ничего не случилось. Я навел справки, не думаю, что у тебя есть лицензия на проституцию. Если ты забеременеешь и мое имя всплывет, я тебя убью. Если заговоришь о нашем маленьком соглашении, я тебя убью. Если бросишь работу здесь, я приду к тебе домой, изнасилую твою старую дряхлую мамашу, убью её, затем изнасилую и убью тебя. — Он схватил Амелию за волосы и дернул её голову назад, чтобы она посмотрела ему в лицо. — Мы поняли друг друга?

Амелия попыталась сглотнуть образовавшийся в пересохшем горле комок.

— Да, сэр, — прохрипела она.

— Тогда пошла к черту, возвращайся к работе. — Он отпустил её и убрал пистолет в кобуру. Уселся за стол и принялся перебирать какие-то бумаги, словно Амелия уже покинула его кабинет.

Она встала и вышла из кабинета. Направилась в женский туалет, чтобы осмотреть себя. И отражение в потрескавшемся зеркале её потрясло. Если не считать того, что от слез потекла косметика, то выглядела она вполне приемлемо. Почему-то она ожидала, что на ее лице отразиться ужас и вина, явный повод для всех обвинить её во всех грехах. Но нет. Амелия припудрилась, причесалась, осознав, что осталась той же самой женщиной, что вошла сегодня утром в полицейский участок, налила себе кофе и погрузилась в бесконечный круговорот дел, печатая и отвечая на телефонные звонки.

Теперь, после изнасилования, страх сменился оцепенением. Но только на сегодня, подсказало сознание. Потому что шеф Гарроуэй намеревался насиловать её завтра и каждый день, пока она тут работает.

Она должна позволить ему это. Если бы на карту оказалась поставлена только жизнь Амелии, то, возможно, она осмелилась бы сбежать. Но он пригрозил, что убьет маму. Хуже того, что он изнасилует маму.

«Не думай об этом, — подсказал внутренний голос. — Тебе ещё предстоит пережить остаток дня. А потом позаботиться о маме на ночь. Она не глупа. Если ты хоть на секунду расслабишься, она поймет, что что-то случилось. Так что пока не думай об этом. Словно ничего не произошло. И не произойдет ни завтра, ни когда-либо ещё. Просто продолжай вести себя как ни в чем не бывало».

«Я подожду и подумаю обо всем, когда останусь одна. Возможно».

Амелия взяла себя в руки и вернулась к работе. Тем же вечером она отправилась домой, ухаживала за матерью, которая затуманенным от боли рассудком не заметила ничего плохого.

На следующий день Амелия отправилась на работу, выпила утреннюю чашечку кофе и занялась своими обычными делами. В полдень она вошла в кабинет шефа, закрыла дверь, заперла её и подчинилась всем его садистким желаниям.

Более двух лет она умудрялась сохранять ясный рассудок и старалась не вспоминать о тех адских минутах, когда Гарроуэй овладевал ею. Ему нравилось заставлять её страдать, содрогаться от боли, и она не осмеливалась говорить об этом. Он обзывал её мерзкими именами. Угрожал, что изобьет дубинкой, оглушал электрошокером, бил пистолетом по лицу. Иногда насиловал в рот, одной рукой больно сжимая волосы, другой прижимал дуло служебного пистолета ко лбу между глаз, держа палец на спусковом крючке. Однажды он трахнул её им, предварительно распластав голую на своем столе. И прежде, чем сделать это, показал что пистолет заряжен. С хладнокровным удовлетворением наблюдал, как на её глаза навернулись слезы. Она уже истекала кровью, когда шеф выдернул из израненного лона холодный металл и тут же трахнул членом.

В тот день он кончал особенно сильно.

Почти каждый день она терпела боль и страх, а затем, выходя из его кабинета, старалась забыть последний эпизод. Если и пыталась вспомнить об этих потерянных мгновениях, что случалось очень редко, то всплывающие картинки были скорее похожи на давние кошмары. Большая часть деталей отсутствовала, оставляя после себя лишь смутные образы и едва сдерживаемое чувство обреченности.

Но иногда Гарроуэй получал удовольствие и без особых оскорблений. Всегда грубый, не ведающий, что такое нежность, шеф время от времени трахал её, находясь сверху, без угроз и шлепков. Вот тогда Амелия приходила в ужас, потому что в её истекающем соками лоне разгорался пожар, а наслаждение переполняло до тех пор, пока тело не начинало содрогаться от нежелательного оргазма. Те дни были еще хуже, чем когда он по-настоящему причинял ей боль. Такие эпизоды оказалось гораздо труднее стереть из памяти. Когда её тело, вопреки ненависти и страху перед Гарроуэем, достигало кульминации, даже несмотря на отвращение. Амелия думала, что рехнется.

Амелия, словно в лихорадочном тумане, рисовала все свои выходные, отчаянно пытаясь изгнать демонов, которых не осмеливалась осознанно признать. На её картинах появлялись злобные черно-красные рваные образы. И тема полотна не имела значения. И даже цветущие луга под её кистью отражали мучившее её безумие. Тем, кто видел её работы, она никогда не объясняла, чем вызван изображенный там лихорадочный хаос.

Фанатики-евангелисты, превозносившие восхитительный кошмар Божьего Суда над грешниками, скупали её работы десятками. Это самый большой успех, полученный ею на родной планете. С подобным дополнительным доходом Амелия могла обеспечивать свою мать всеми необходимыми обезболивающими, пока рак наконец не поглотил это истощенное существо.

* * * * *

— Слава богу, мама так ничего и не узнала, — пробормотала окруженная калкорианцами Амелия.

— Бедная Амелия, — вздохнул Фленчик. — Удивительно, что у тебя сохранилось хоть какое-то сексуальное влечение.

— О, оно более чем сохранилось, — простонала Амелия, потянувшись к нему. Но Раджир перехватил её запястья. — Ты же обещал, — надулась она.

— Момент. Сначала мы должны кое-что прояснить.

— Что именно?

— Во-первых, ты не виновата в том, что эти ублюдки сделали с тобой. У тебя не было выбора. Ты сделала лишь то, что необходимо для выживания.

— Ну, если ты так считаешь. — Амелия попыталась вырвать свою руку из его хватки. Но безуспешно.

Фленчик раздраженно посмотрел на Брефта.

— Она слишком опьянена, чтобы все осознать.

— Она все вспомнит и обдумает позже. — Раджир продолжал свои наставления. — Во-вторых, ты не сделала, не позволяла делать с собой ничего такого, что заставило бы нас презирать тебя.