От Лукова с любовью - Запата Марианна - Страница 20

Но, войдя внутрь, я не нашла их в кабинете генерального директора. Поэтому я по привычке решила заняться своими обычными делами, найдя для себя спокойное местечко сбоку от катка, подальше от раздевалок. В течение сорока минут непрерывных растяжек, а затем двадцати минут тренировки прыжков на твердой поверхности я смотрела на чистый, едва тронутый лед. И я почувствовала, как из моей груди уходит тяжесть, каток всегда оказывал на меня такое действие.

После утреннего катания я смогла отыскать их.

Я была на льду уже сорок пять минут, когда заметила две тепло одетые фигуры на скамейке, наблюдавшие за мной.

Определенно наблюдавшие за мной.

Наблюдавшие, как я повторяю тот единственный фрагмент короткой программы, который помнила с тех пор, как была одиночкой, вероятнее всего потому, что больше всего любила эти две минуты и пятьдесят секунд. Для меня запомнить программу – одну из двух стандартных программ, которые ты доводишь до совершенства и потом каждый сезон выступаешь с ними на соревнованиях, – было довольно трудно. Я должна была скорее полагаться на мышцы, чем действительно думать о том, что я делаю, иными словами, я должна была снова и снова, снова и снова повторять каждый шаг, каждую дорожку, потому что мой мозг, вероятно, бился над тем, что последует дальше, но мышцы не ошиблись бы. Особенно после многократного повторения.

Мой прежний тренер, Галина, обычно говорила, что та незаурядная программа, которую я исполняла, была феерией прыжков. Один сложный прыжок следовал за другим, я не хотела сдерживать себя. Конечно, я никогда не исполняла эту программу идеально, но, если бы я это сделала, это было бы фантастически. Я была слишком упряма для того, чтобы прислушиваться к ее словам о том, что программа слишком сложна и что я недостаточно стабильна, ведь все это имело значение.

Но, как всегда говорит моя мама, обычно покачивая головой или закатывая глаза, как она умеет это делать, я «не ищу легких путей», потому что когда-то я решила появиться на свет ногами вперед. И с тех самых пор все мне давалось с трудом.

Но это было мелочью. Проблемы только усложняются, если ты начинаешь решать их, не надеясь на успех.

Итак, узнав Ивана Лукова по его серому свитеру и шевелюре самого чистого черного цвета – которую он, вероятно, четверть часа укладывал каждый день до тех пор, пока каждая прядь не ляжет идеально, – и такую же темноволосую женщину, значительно ниже ростом, рядом с ним, я продолжала кататься. Развернувшись всем телом, чтобы отъехать назад и сделать тройной лутц[9], один из самых сложных выполняемых мной прыжков, главным образом потому, что нужно вращать тело против часовой стрелки, в обратную сторону относительно захода на прыжок. Это был мой любимый прыжок, несмотря на то что я понимала, что именно он был причиной моей многолетней боли в спине. Туловище не желает вращаться в направлении, обратном тому, в котором вращаются его остальные члены. Это было неудобно и трудно, тем более когда необходимо сделать это как можно быстрее.

Несколько дней я не могла приземлиться, но в тот день, слава богу, алли-черт побери-луйя, в тот момент я приземлилась так удачно, как никогда. Это было главным в фигурном катании: все зависело от мышечной памяти, и единственным способом заставить свое тело все запомнить было повторить это тысячи раз. Не сотни. Тысячи. Потом, когда ты сделала это, ты должна добиться того, чтобы все выглядело непринужденно, а ведь это совсем не так. И этот тройной лутц я отрабатывала в два раз дольше, чем любой другой прыжок, потому что была настроена сделать его запоминающимся, и я сделала это. В удачный день я была способна выполнить приличный тройной аксель[10], а на поверку приземлялась на четвереньки, когда за каким-то чертом предпринимала такую попытку. Но на 3Л, как мы называли тройной лутц, я концентрировала всю свою энергию в те дни, когда каталась одна. Это был восхитительный прыжок, который невозможно было отнять у меня. Или, как мне казалось, выполнить так же хорошо.

Хотя я понимала, что глупо сокращать свое время, которое было уже оплачено, я решила действовать на свое усмотрение и еще раз поговорить с ними. Мне не хотелось опоздать на работу, не сделав этого.

Работа. Черт.

Мне нужно было снова поговорить с давним другом мамы о своем графике. Не то чтобы это было проблемой, но мне было противно кидать его после того, как я несколько месяцев тому назад связала себя обязательством работать больше времени. Он бы понял и даже очень обрадовался бы, но я все равно чувствовала себя треплом. Кроме того, мне потребуются деньги. Мне нужно было подумать об этом. Больше денег и меньше работы. Это будет не так легко.

С сердцем, еще трепыхающимся после серии прыжков, сделанных во время тренировки до 3Л, я поехала к выходу с катка мимо других фигуристов, которые были на льду, но глядя себе под ноги чаще, чем обычно. Только доехав до проема, я подняла глаза и увидела Галину, склонившуюся над бортиком примерно в метре от меня, она сосредоточенно сверлила меня взглядом.

Я кивнула ей, опустив подбородок.

Через мгновение она кивнула мне в ответ с таким странным выражением лица, которого, насколько я помнила, мне не доводилось видеть никогда прежде. Она выглядела очень задумчивой. Может быть, даже грустной.

Хм.

Надев чехлы на коньки, я взяла бутылку с водой, спрашивая себя, уверена ли я – правда-правда, уверена ли я – в том, что это то, чего я хочу. Хочу ли я вернуться в этот мир с партнером, который, вероятнее всего, не приемлет ошибок так же, как и я. С партнером, с которым я не могла разговаривать без пререканий. Вернуться в мир, где все обсуждают любую мелочь, касающуюся меня. В мир без всяких гарантий. Мне придется пахать больше, чем когда-либо, прежде чем отработать один сезон. Готова ли я к этому?

Я была чертовски уверена.

Мама была права. Нет ничего хуже сожаления. И если бы я не воспользовалась этим шансом – даже если бы мне пришлось вытянуть из себя все жилы, – я бы определенно сожалела больше, чем если бы я получила его и осталась ни с чем.

К тому же никогда прежде я не была такой маленькой брюзгой, как сейчас. Десять лет назад я даже не раздумывала бы о том, чтобы ухватиться за такую возможность, даже если бы из этого ничего не вышло. Теперь… что же, от ожогов иногда остаются шрамы, я об этом не забывала.

C адреналином в крови и все еще слегка задыхаясь, я прошла к тому сектору на трибунах, где по-прежнему сидели Иван и тренер Ли. Они бестактно смотрели на меня в упор. Была ли это последняя возможность убедиться в том, что они приобретали? Вероятно.

Когда я приблизилась к ним, у меня не задрожали руки, не подкосились колени, только дыхание было прерывистым и неровным, но внутри все превратилось в комок нервов, что было для меня непривычно и в чем я никогда ни за что не созналась бы.

– Надеюсь, ты не думаешь, что мы пришли посмотреть на тебя, – подтверждая мои подозрения, начала разговор тренер Ли, когда я подходила к ним.

Я покачала головой, скользнув взглядом в направлении Ивана, оценивая это холодное, но, что ни говори, самоуверенное лицо, после чего опять быстро взглянула на женщину. Я не могла все испортить, открыв рот и начав ссориться с ним. Во всяком случае, пока не могла.

– Отнюдь нет, – сказала ей я. Я поняла, почему они так поступили. Я бы сделала то же самое. – Доброе утро.

Уголки ее губ раздвинулись ровно настолько, чтобы это напоминало подобие улыбки.

– Доброе утро.

Иван не произнес ни звука.

Хорошо. Возможно, он делал то же самое, что и я – держал рот на замке, так что мы могли справиться с этим по возможности безболезненно. Это успокоило меня больше, чем мне хотелось бы, потому что если он не ссорится со мной, то, возможно, не хочет стать моим партнером.

Ладно, слово хочет здесь неуместно. Скорее должен. Что-то вроде этого.