По встречной в любовь (СИ) - Горышина Ольга - Страница 59

       — Настя, я имею право требовать! — Кеша стиснул ей плечи и коснулся носом кончика ее носа. — Хотя бы такой малости, как сертификат собственности на твое тело, можно? Я даже хочу, чтобы ты выкинула эти дурацкие рваные джинсы, которыми подцепила меня на крючок и вытащила, как рыбу, из воды. Я чуть не сдох рядом с тобой!

       — На Крите ходить обнаженными было привилегией аристократии, — лепетала Настя, чувствуя, как силы оставляют не только голос, но и тело. Гуттаперчевая кукла, вот кто она теперь!

       — Когда это было? — Кеша еще сильнее вжался в нее носом, прямо расплющил его. — Сейчас я хочу, чтобы видеть тебя обнаженной было лишь моей привилегией.

       — Модель не продает тело, она помогает художнику создать произведение искусства…

       — Боже, Настя, ну хватит уже!

       — Что хватит? Это работа и очень тяжелая. Продавать тело стыдно, а мозги — не стыдно, да? Это ханжество, Кеша! Самое настоящее ханжество! Тебе не нравятся мои джинсы, а то, что на пляже все ходят топлесс ничего, да? Мы же не в Средневековье живем, где раздеваться было запрещено, и потому первыми моделями у художников стали куртизанки…

       — Настя, ты что, обалдела?! В чем ты меня пытаешься убедить? — он даже тряхнул ее за плечи. — Я сказал «нет». Значит, нет. Называй меня ханжой, если хочешь. Но таких, как я, много. И еще больше тех, для кого модель равнозначна проститутке. Я понимаю, что это только в училище и вы все друг друга знаете. Но пусть это делают теперь другие… Мне так спокойнее, понимаешь?

       Настя замерла и почти перестала дышать. О, боже… Она чуть не проговорилась… Он не понял, он не подумал даже, что она могла заниматься этим профессионально.

       — Хорошо, больше не буду…

       — Фу, — он действительно выдохнул. — С тобой невозможно обсуждать искусство. Но, надеюсь, если мы и будем спорить, то лишь по таким абстрактным понятиям.

       Он взял с тумбочки телефон.

       — У нас еще есть время на совместный завтрак, если мы наконец прекратим обсуждать высокое и подумаем о низменном, — Кеша поднял глаза и таинственно улыбнулся. — Увы, совместный душ придется оставить на вечер. Ты первая, бегом… А я сварю нам кофе.

       В этот раз Настя была быстрой и через пять минут прискакала на кухню полностью одетой — почти, в рваные на коленках джинсы, и услышала скрежет Кешиных зубов.

       — У меня нет с собой других! — почти взвизгнула она.

       — А я уж решил, ты специально наколдовала их из воздуха! — подступил к ней с улыбкой Кеша, не жалея живота под вчерашней футболкой, в который сейчас вжалась огромная бляшка Настиного пояса. — Ты знаешь, о чем я теперь буду думать, вместо переговоров?

       — О взаимоотношениях творца и модели.

       — Вот именно…

       — Франциско Гойя писал свою любовницу Каэтану Д’Альбу, но это не мешает же тебе восхищаться его работами… — Настя почти перестала дышать, так сильно Кеша пережал ей талию. — Купи по дороге кактус, как у вас в офисе. Я в него влюбилась и хочу нарисовать вот на этой стене…

       Она ткнула дрожащим пальцем в стол. Выше поднять руку не получилось. Тело снова стало ватным.

       — Я сейчас побреюсь, если это намек…

       И Кеша отпустил ее.

       — С тебя бутерброды, я все оставил на столе.

       Кеша шагнул в коридор, и Настя, ухватившись за спинку стула, шепнула ему в спину:

       — Купи кактус…

       Пусть он забудет этот дурацкий разговор про моделей. Надо же было ляпнуть… Где ее мозги? Вышли через нос вместе с пузырьками шампанского?

       Кеша обернулся:

       — Я заберу его с работы в понедельник. Он никому не нужен там. На него, пока он был маленьким, часто садились, так что он настрадался бедный. А теперь им будут восхищаться. Как картинами Гойи, еще б я помнил, что он рисовал!

       — Маха обнаженная и Маха одетая.

       — Настя, хватит ругаться нехорошими словами! — бросил Кеша на пороге ванной комнаты.

       И Настя подумала под шум льющейся воды: кому-то нравилась герцогиня, а кому-то понравилась она. Кажется… Может, это была сцена ревности? Ах, если бы… И Настя схватила нож, чтобы намазать на булку масла, хотя сейчас могла сжевать ее даже всухомятку. Но завтрак вышел отменный, как и в то утро понедельника. И дело было вовсе не в удушающем аромате кофе. Как же меняется вкус привычной еды, если делишь ее с Кешей…

       — Насть, ты там с мамой будь поосторожней, — попросил Кеша после завтрака, ополаскивая пустые чашки. — Без утреннего напора. У нее может быть свое мнение относительно наших с тобой отношений, и криками его не поменять. Проверено и не раз на собственных родственниках. Только временем и действиями. Пусть она сама поймет, что я не такой плохой, как кажусь. Кактусу понадобилось, по меньшей мере, пять лет, чтобы привлечь чью-то любовь, а не только маты в свой адрес… Я тоже терпеливый, как и он.

       — Кеша, — Настя подступила к раковине и прижалась щекой к его спине, пуская руки вдоль ремня.

       — Настя, убери руки… — Кеша выпрямился и замер. — Мне твоих голых коленок достаточно. Я не художник, я не могу смотреть на тебя равнодушно.

       — И не надо…

       Он повернулся к ней всем корпусом и поднял в воздух мокрыми руками почти к самому потолку:

       — Вот когда вырастешь такой вот большой, будешь командовать, а пока сиди тихо, как мышка… — Кеша поставил Настю на пол и поцеловал в лоб, как ребенка. — Полностью одетая. Вечером можешь раздеться, разрешаю… Пошли. Я не могу опоздать на эту встречу. Раньше сядешь, раньше выйдешь. А я безумно хочу обратно в норку к своей мышке, — он замер, и Настя протянула к нему руки, к которым он тотчас прикоснулся губами. — Прости за пошлость.

       — Я не ханжа, — улыбнулась Настя, затягивая сильнее узел галстука.

       — Значит, и я со временем исправлюсь, — Кеша убрал ее руки и чуть расслабил узел. — И научу тебя правильно завязывать галстук. Я жутко не люблю делать это сам.

       Настя заставила себя не отвести глаз: это делала его девушка? Да? Ничего, она научится и этому, чтобы Кеша наконец перестал вспоминать ту, другую. А он обязан перестать, иначе сказка закончится, не успев начаться. А Насте так хорошо в новом мире, что улыбка не сходила с лица всю дорогу, хотя она и пыталась ударить себя по губам дверью внедорожника. Но куда там — хотелось пронести Кешин поцелуй до самого вечера.

       И день-то какой солнечный! Прямо не августовский. Или у нее просто рябит перед глазами от дрожащие ресниц. Что это? Слезы? Она плачет от счастья? Или от страха перед встречей с мамой? Ведь будет тяжело, безумно тяжело доказать ей, что Кеша не верблюд, а попугай. Но нельзя потерять с трудом отвоеванную у судьбы улыбку — она будет единственной защитой от несправедливых обвинений. И Настя дарила ее окружающим, не жалея, и получала улыбку в ответ от вечно хмурый, даже в субботний день, пассажиров петербургского метрополитена. И ей впервые не захотелось отвернуться от целующейся парочки. В кармашке рюкзака лежала гигиеническая помада, но Насте она была не нужна — губы блестели от прощальных поцелуев. Пусть так и лежит себе на самом дне. Вечно.

Глава 32. "Не нужны ей эклеры!"

       Настя два раза роняла ключи, прежде чем смогла открыть дверь парадной, а потом и вовсе пыталась просунуть в замочную скважину не тот ключ, когда мама не открыла дверь по звонку. Собака не залаяла — увела на прогулку в неурочное время. Впрочем, так даже лучше. Она сможет собрать вещи без лишних комментариев. Только бы вытащить чемодан из-под кровати, не поцарапав пол, но он застрял, а поднять кровать и одновременно вытащить чемодан в две руки оказалось Насте не под силу. От досады она села на кровать и расплакалась. Совсем по-детски, размазывая по щекам соленую воду кулаками. Чего она ревет? Да кто ж скажет! Просто так…

       И вдруг в замке заскрежетал ключ — вернулись, и не проскользнешь теперь в ванную, чтобы умыться. Хотя глаза все равно уже красные, жуть… Но где только девичья смекалка ни выручала! Настя рванула на себя пакет с рисовальным углем, в котором лежала старая пачка влажных салфеток — они не для снятия макияжа, вот и готов эффект красных глаз!