Марионетка для вампира (СИ) - Горышина Ольга - Страница 23

Выходит, стоял он совсем близко, иначе не смог бы так сразу укутать мне плечи.

— А вот и свитер подоспел.

Барон явно вырвал его из рук слуги. Мне бы открыть рот и заставить карлика извиниться за дурацкую игру, но мозг подмерз в нетопленой комнате, и барон успел уже отослать карлика и даже сдернул с меня платок. Одевалась я, к счастью, сама. Барон сразу убрал руки, как только почувствовал на свитере мои, но вот платок вновь накинул на меня собственноручно.

— Пан барон, мне безумно стыдно за этот цирк. Я знаю, что детей ругают за баловство с едой, а взрослым такое вообще непростительно, но мне было скучно, и мы с Карличеком от нечего делать выдумывали вампирское меню… И вот…

Мои мысли путались, язык заплетался, щеки горели… От близости барона.

— To есть мне предстоит отведать еще что-то, помимо оладьев?

В его голосе не прозвучало ни единой нотки смеха. Он злился и имел на это полное право, и я не знала, какими словами замять неприятную ситуацию, а этот мелкий засранец смылся и, небось, хихикает себе в углу. За что он меня так, за что! Я не обидела его ни словом, ни делом…

— Нет, пан барон, — я отвечала предельно сухо, но выдавать слова особо твердо все равно не особо получалось; внутри кипел котел из ста тысяч эмоций.

— Остальное было оговорено на словах… К счастью, мне хватило времени только на оладьи…

Я сказала это и замолчала, услышав короткий смешок Милана. Он должен был обозначать точку в моем монологе или даже в нашем диалоге.

— Меня никто не предупредил о званном ужине. В предвкушении оного я поспал бы лишних два часа…

Ему бы лекции читать. Все студенты бы уснули в первые же пять минут — никаких эмоций, никаких интонаций. Абсолютно мертвый голос. Резкий. Сухой. И причиняющий боль, как удар хлыста для бедной лошади. Но я стояла на месте, не в силах сделать и шага от стены. Я потерялась в пространстве и темноте и не могла понять, куда идти, чтобы вновь не оказаться в объятьях барона. Хватит — теперь они точно будут дву-, а то и трехсмысленными.

— Пан барон, такого больше не повторится. Ноги моей в кухне больше не будет.

— Даже если я попрошу? — снова прозвучал смешок, только как-то отдельно от остальной речи. — Вы великолепно готовите, пани Вера.

Даже глухой бы услышал в этот момент скрежет моих зубов. И глухой в этот момент была только я, потому что в моей голове по новой звучал кашель барона, когда тот подавился моими такими вкусными, по его словам, оладьями.

— Я это поняла, — сказала я, не в силах больше скрывать раздражения.

Он понял, что над ним подшутили. Жестоко. Но сделала это не я, а его собственный слуга. Почему же достается только мне? Ни за что!

— Я не шучу. Это было вкусно, даже с учетом того, что я сунул их в рот на ходу. Мать всегда ругала меня за подобное — сын, не хватай руками, сядь за стол, как подобает воспитанному мальчику, возьми вилку и нож… Наверное, меня плохо воспитали, потому что я до сих пор люблю есть стоя и предпочитаю делать это в кухне в полной темноте… Как в детстве, когда я тайком прокрадывался в буфет… Вы, пани Вера, никогда разве так не поступали?

— Нет, — отрезала я. — Я всегда с вечера клала себе под подушку печенье.

Я говорила правду, чего врать… Сейчас правда важнее, но не родом из детства, а та, что докажет барону, как мне ужасно стыдно перед ним. Я перечислила все известные мне чешские клише, но ни одно из них не возымело над Миланом нужного мне эффекта. Он молчал, внимая моей покаянной речи. Целых пять минут! И наконец заговорил:

— Пани Вера, умоляю… — в голосе барона зазвучали эмоции, но я не могла понять какие, но злости точно среди них больше не было. — Я безумно люблю кровь и орехи, а вместе это двойное удовольствие, вы не находите?

Я молчала. Слова не соответствовали интонации. Словами барон продолжал надо мной издеваться! И за вампира, роль которого стремился навязать ему пан Ондржей, и вообще за напоминание про музей.

— Потому мне тоже захотелось сделать для вас что-нибудь приятное, — продолжал барон настолько игриво, что у меня мурашки разбежались по телу от неприятного предчувствия: чем он меня накормит: жареными мышами?

— Что это может быть, пани Вера?

Я вздрогнула еще сильнее — мышь серая, дура набитая… Тебя, как всегда, угораздило вляпаться вовсе не в сливки. Барон Сметана, наверное, глядел на меня сейчас с совсем не платоническим интересом.

— Вы не знаете, что доставляет вам удовольствие?

— Что доставит мне удовольствие? — почти перебила я, чтобы не допустить никакого двусмысленного продолжения.

По голосу, быстроте реакции и скоростному бегу, лет ему не так чтобы совсем уж много. Короче, барон не настолько стар, чтобы не иметь в отношении женщин дурных мыслей.

— Больше всего на свете я люблю работать.

Я специально не сделала даже секундной паузы, чтобы барон не подумал, что я подхватила игру. Нет, правила диктую теперь я. Его правила могут оказать слишком трудными для выполнения, в связи с чем финишировать я могу совсем не там, где рассчитывала.

— Я понимаю, о чем вы, пани Вера! — сказал барон слишком быстро. Снова сухо, резко и зло.

Так мы друг друга поняли? Вот и прекрасно!

— Пожалуйста, не сегодня. У меня нет ни сил, ни желания объяснять вам причину, по которой музея в моем доме не будет. Никогда! Других желаний у вас нет?

И тут я поняла, что проигрыш в женских руках легко оборачивается победой.

— Вы неправильно меня поняли, пан барон. Я хотела всего-навсего попросить вас выделить мне какую-нибудь комнатку, достаточно светлую и отапливаемую, под временную мастерскую. Я, конечно, рисовала и в мороз, но это был не очень приятный пленэр, и скорее запоминающийся, чем давший какие-то плоды. Наши преподаватели порой бывают очень жестоки к студентам. Я честно не могу держать кисть рукой в перчатке. Сегодня я рисовала в кухне и явно мешала Карличеку, раз он так жестоко мне отомстил.

— Рисовали? — в голосе барона сквозило явное удивление и даже недоверие.

— Да, до кровяных оладьев, — еле выговорила я. — Но вам лучше не смотреть на мои акварели. Это наброски возможного изменения в интерьере кухни… Но эти изменения не нужны, если здесь не будет музея. Я с удовольствием бы порисовала с фотографий какие-нибудь местные виды. У вас есть фотографии, любые?

— Я подумаю об этом, пани Вера.

Я едва успела поблагодарить, как барон заговорил снова. Тихо, будто случайно озвучил мысль, которую пока только обдумывал:

— А вы рисуете портреты?

— Не так, чтобы хорошо. Реалистическая манера дается мне с большим трудом. Я ведь кукольница, как вы помните. Или вы не знали? — поспешила выяснить я пренеприятный пункт нашего с бароном общения.

— Знал, конечно. Ян говорил об этом вскользь. Видимо, слишком смущался говорить о вас при мне. Это ведь нормально для влюбленного мужчины стесняться своих чувств, как вы считаете?

Как я считаю? Да я понятия не имею, как ведут себя влюбленные мужчины! Ни разу с такими не встречалась и навряд ли встречусь!

— Скорее всего, вы правы, — уклонилась я от прямого ответа.

— To есть вы хотите сказать, — барон без предупреждения шагнул ко мне и стиснул руку кожаной перчаткой, в которую впечаталось кольцо, еще с утра в силу дел художественных и кулинарных лишившееся хлопковой защиты, — что Ян не говорил с вами о своих чувствах? Кольца обычно не надевают молча. Это не серьги.

Какое счастье, что барон не схватил меня за уши — они пылали вместе с лицом. Ах, как легко срезаться, вступая с ним в словесные игры.

— Позвольте мне быть с вами откровенной, — пролепетала я, понимая, что от моего жаркого дыхания с барона сейчас потечет грим. — Это кольцо скорее символ наших серьезных намерений работать над чувствами, чем самих чувств.

Я пошатнулась, ища спиной стену, но барон умудрился незаметно оттянуть меня от нее. Теперь не свалиться бы с кочки в болото из трясины низкопробной лжи.

— Понимаете… — говорила я, сама не понимая, что скажу через секунду.