Кареглазка и чудовища (СИ) - Наседкин Евгений - Страница 67

Меня ждало разочарование и ломка стереотипов.

Когда я по-шпионски пробрался к Зойкиному дому, Лена наотрез отказалась со мной говорить. Я уже и камешки в окна бросал, и нарисовал мелом перед окном огромное сердце, пораженное стрелой (пришлось стереть в течение пяти минут), и отправил посыльным Цербера, с коробкой собственноручно приготовленных леденцов «петушков». Я даже спел серенаду под спальней (справедливости ради, это была больше трагическая пантомима). И все это — в условиях невероятной скрытности и анонимности — я исчезал в больших сиреневых кустах сразу, как только слышал чьи-то шаги на тропинке.

Немного полегчало, когда я узнал от Бергман, вышедшей прогнать меня от дома в который раз, что Андреич утром застрелил двух солдат — и сержанта Кузьму в том числе. Не знаю, что ему сделал сержант, но я глупо надеялся, что его гибель является плюсом. Возможно, Кузьма и не успел рассказать Горину, как я сбежал? И тогда полковник пребывает в уверенности, что я лежу где-нибудь в лесу за Стеной — остывший и начавший кормить червей?

Конечно, это был самообман, и я, на самом деле понимал, что Горин в запое — еще страшнее Горина трезвого. Его мимолетная забывчивость в моем отношении должна была быть использована для побега, а я все еще здесь — обхаживаю самочку. Далась она мне! Но и без нее я не мог. Я чувствовал, что если сбегу сам, то буду долго считать это величайшей ошибкой в жизни. Ну, кроме, гибели мамы, и предательства Ники. Хотя, это не в счет, это совершенно другая тема.

Не в состоянии достучаться до Кареглазки, я использовал запрещенный прием. Ну, как запрещенный? На самом деле, я давно решил, что запрещенных приемов не существует. Есть те, которые вызывают субъективный восторг у людей, и есть такие, которые пугают и отвращают. Я применил последнее — но так, чтоб никто не понял.

****

В очередной раз спрятавшись в кустах от случайного прохожего, я случайно наступил на Церберову лапу. Он взвизгнул, и я нехотя погладил его. И тут меня осенило. Взяв булыжник, лежавший рядом, я изо всех сил врезал им по лапе. Пес взвыл от боли, и перепугано отскочил.

— Тсс, тссс… — успокаивающе позвал я. — Иди сюда!

Цербер не желал подходить, рычал, и тогда я сам приблизился — он недоверчиво поглядывал, и едва удержался, чтоб не сбежать. Я погладил его, утешил, и обвязал травмированную лапу тряпкой, которую всегда носил на всякий случай, ну знаете — руки вытереть, сопли и прочее. Затем я взлохматил волосы, словно был не в себе, схватил псину и побежал к домику Бергман.

— Зоя, открой! ОТКРОЙТЕ! Цербер поранился! Изверги, помогите животному!

В приоткрывшуюся дверь выглянули Бергман и маленькая Милана — она держала во рту мой «петушок», но от ужаса выронила леденец.

— Мамочка, что с Пусей? Ему больно!

В одном из окон мелькнуло потрясенное личико Кареглазки, под напором Миланы дверь отворилась шире, и пес скрылся в доме. Напоследок Цербер обернулся, и злобно зарычал на меня. Дверь захлопнулась.

— А я? Вы как-то хреново шутите. Это моя собака, между прочим! — возмутился я, но за углом послышались шаги, и едва успел нырнуть за шиповник у крыльца. Ободрался нехило.

Уже через пару минут я вернулся к двери, стуча и взывая к порядочности обитателей, а в ответ раздавалось лишь рычание Цербера в прихожей — то ли ему не нравилось оказание первой помощи, то ли он демонстрировал мне свою обиду. Глупая скотина!

Затем дверь открылась, и там показалась Елена Ивановна.

— Ты самый мерзкий человек, которого я встречала! — заявила она. — Ты думаешь, никто не поймет, что ты ударил собаку камнем?!

Я бросился к ней, но она захлопнула дверь перед моим носом. Я прокричал вслед — типа, она не права, и она все не так поняла. Про себя же подумал, что опростоволосился. Я забыл, что хоть Лена и не является медиком в привычном понимании слова, но после Вспышки ей приходилось сталкиваться с разными случаями ранений. И она раскусила меня, как белка — фундук.

****

Гермес-Афродита отложил помаду, брасматик и тени.

— Как тебе? — спросил он у Томаса.

— Отлично! — африканец отреагировал поднятым большим пальцем. — Ты очень красивая.

Бывший оперативник Синдиката благодарно кивнул, он очень старался стать неотразимой красоткой, что было трудно — он красился второй раз в жизни. Но, талантливый человек, видимо, действительно талантлив во всем — несмотря на имеющиеся дефекты.

По сути, Дита пыталась спрятать язвочки: на подбородке, и на виске — там, где когда-то ударилась.

Да, постепенно синдик привыкал к своему уродству — не физическому, нет — внешне он был красивой девушкой, если не учитывать прогрессирующее разложение. Но, наиболее явно он ощущала уродство внутри — выглядящее как неестественность существования мужчины в женском теле. И безумные галлюцинации. То чужое, что упорно проникало внутрь. Урод… да, он урод — просто монстр. Но, пока что он примирился со своей измененной судьбой. Скоро у него появится шанс, и речь не только о мести…

Тем более, что перипетий и забот хватало. В таких обстоятельствах соблазнительное женское тело, и вынужденный секс с выродком были совсем пустяковыми проблемами. К тому же — нельзя не признать — секс оказался значительно лучше, чем он ожидал. В отличие от вагинального расширителя, это не было насилием над самой собой, уничижением и признаком сломленности. Наоборот.

Это было удивительное ощущение чужого присутствия внутри себя. Не духовное — нет. Физическое. Осязаемый апофеоз возбуждения, внедренный в организм, и имеющий размер, вкус, запах. Пульсирующий и живой, заполняющий пустоты и дающий жизни смысл. Хотя, было какое-то ощущение мерзости и отвращения, как будто она поучаствовал в оргии содомитов — но, ему это понравилось. По животному, извращенно. Все-таки верно говорится в Библии, что женщина — источник греха, и по природе своей похотлива…

В коридоре раздались шаги, и в палату ворвался Керезора. Он же — Буревестник, виновник кастрации Гермеса, и гибели его брата Парамона, как стало ясно еще вчера.

— Дерьмо! — выругался старейшина, пристроившись у шкафа, и тяжело дыша. — А теперь вы немедленно расскажите, что происходит. Что вы творите? Зачем убили Антонова? У вас нет полномочий работать здесь!

Афродита взглянула на него с плохо скрываемой ненавистью.

— А как ты сам думаешь? Зачем мы здесь?

— Я не собираюсь угадывать! Я — приор, и вы сейчас же все расскажете. И уберетесь нахрен! — его трясло от ярости.

Брюнетка многозначительно посмотрела на Томаса и встала, смывая в умывальнике руки, испачканные в косметике.

— Мы пришли кое за чем.

— Идиоты, вы хотите все испортить? Ковчега здесь нет, — Керезора немного отдышался от быстрого подъема по ступенькам.

— Мы уже поняли, — Афродита невозмутимо вытирала руки, мимолетно взглянув на черную сумку, в которой находилось содержимое кейса.

— Так что за тупость? Кто вас прислал? — не унимался Буревестник. — Хватит здесь гадить! Убирайтесь!

— Нас прислал Тринадцатый, поэтому пока что мы останемся. Тем более, что мы пришли не только за Ковчегом, — сообщила девушка, подойдя к капельнице.

Она набросила Керезоре на шею пластиковый шнур от капельницы, и стала душить. Томас схватил подушку, и тоже пытался перекрыть воздух ученому. Но Буревестник, несмотря на почтенный возраст, оказался довольно крепким. Они несколько минут барахтались на полу, пока старик вдруг не продемонстрировал открывшееся второе дыхание — с удивительной ловкостью он освободился от удавки, и разбил голову негра ударом о стену. Тяжело дыша, они встали напротив друг друга, как вздыбленные мартовские кошки. Глаза приора горели ядовитым изумрудным светом.

— ВНЕМЛИ ГЛАСУ ЕГО, Афродита! Здесь — АБРАКС, твой Суровый Бог и Добрый Господин — который сотворил тебя такой, как ты есть. Ты нужна ему, невеста! ОСТАНОВИСЬ! — заговорил Буревестник ровным голосом. — Желание мести погубит твою слабую душу…

Голос завораживал, вливаясь в разум жидким пламенем, и Томас испуганно присел на койку.