Сандро, не плачь! (СИ) - Монакова Юлия - Страница 6

Но никто не жаловался. В девяностые годы в артисты шли лишь люди, по-настоящему одержимые театром. Они прекрасно понимали, что выбранная профессия вряд ли принесёт им большой достаток… Ну, за исключением тех из них, кто обречён на всемирную славу и известность — ведь при поступлении все они мнили себя будущими "оскароносцами", не меньше.

Мало у кого получалось устроиться на подработку. Профессия актёра была абсолютно несовместима со свободным графиком и сжирала, сжигала всего тебя, без остатка, не оставляя времени ни на что другое.

Кому-то, конечно, помогали родители — по мере своих сил и возможностей. Отправляли посылки с тёплыми вещами, передавали незатейливые продукты — растительное масло, крупы, макароны и тушёнку, домашние закрутки… Нередко иногородних студентов-щукинцев поддерживали их педагоги, подкармливая в самом буквальном смысле.

Взаимовыручка у юных артистов была колоссальная. Пока ещё им нечего было делить… В сложной ситуации (отрывок ли не получался, роль ли застопорилась) всегда можно было постучать в комнату к ребятам постарше — и те обязательно давали ценный совет. В любое время суток.

Белецкий и Кетаван стали в общежитии частыми гостями. Вахтёрша смотрела на их визиты, регулярно затягивающиеся сильно за полночь, сквозь пальцы — понимала, что ребятам нужно постоянно репетировать, готовиться вместе к выступлениям. В перерывах между репетициями они сидели в комнате у кого-нибудь из однокурсников, пили дешёвый портвейн и спорили до хрипоты, обсуждая музыку или фильмы, а также театральные премьеры столицы. В те годы особенной популярностью пользовался спектакль "Лысый брюнет" в театре Станиславского с Петром Мамоновым в главной роли, и время от времени кому-нибудь из них удавалось добыть заветные контрамарки на представление.

Комнаты девчонок украшали вырезки из журналов с фотографиями каких-нибудь западных красоток вроде Синди Кроуфорд, у парней же стены — от потолка до пола — были исписаны автографами прежних обитателей. Попадались среди них, между прочим, и вполне "звёздные" теперь имена…

Сюда не принято было приходить с пустыми руками. Раз явился в гости, то изволь принести хоть пачку макарон, хоть связку бубликов, хоть банку солёных огурцов — таков был негласный закон общаги. Однажды Белецкий притащил аж целый мешок картошки, и у всех студентов был праздник. Мешок этот хранился на балконе и расходовался бережно и экономно — каждый брал себе на ужин по чуть-чуть. Картошку отваривали в мундире и ели, чуть присыпав солью, без всякого масла, обжигая рот и мыча от удовольствия. Впрочем, всё равно уже через неделю заветный мешок опустел…

Когда становилось так поздно, что казалось уже совсем неприличным засиживаться, Белецкий шёл провожать Кетеван до дома — пешком, поскольку общественный транспорт к тому времени прекращал свою работу. К счастью, тётя Нателла жила всего лишь в паре остановок от общежития.

И этот путь вдвоём, по ночному городу, был для него самым счастливым отрезком суток. Он подсознательно ждал того момента, когда они останутся с Кетеван наедине, и чуть ли не с самого утра торопил время.

Нет, формально между ними по-прежнему не происходило ничего такого, что выходило бы за рамки обычного приятельского общения. Ничего личного… Они просто разговаривали. Но именно в эти мгновения Кетеван — хрупкая, гордая, неприступная красавица Кети — принадлежала только ему. Она доверчиво вкладывала свои пальчики в его ладонь, когда они лихо перебегали через дорогу на красный свет — всё равно ночь, машин мало — и беззаботно хохотали… От ощущения её руки в своей у Белецкого останавливалось сердце — и, хотя в фантазиях он заходил с девушкой куда дальше, наяву он и помыслить не мог о том, чтобы позволить себе какие-то вольности, пусть даже просто попытаться обнять или поцеловать её. Она же сказала ему: только дружба, и ничего, кроме дружбы…

К слову, тётя Нателла этой дружбой была премного довольна. Белецкий нравился ей — воспитанный интеллигентный мальчик из хорошей семьи, не шпана какая-нибудь, не раздолбай, не наркоман и не отморозок. Она доверяла ему всецело: в его компании Кетеван могла гулять хоть до утра. И всё-таки он старался доставить девушку домой не слишком поздно, а затем около полутора часов добирался — тоже пешком! — до собственного дома.

Иногда тётя Нателла оставляла парня с ночёвкой, несмотря на его смущённые протесты. Впрочем, так ему действительно было удобнее, тем более, что и родители не особо о нём беспокоились. Если он не являлся домой ночевать, ни мать, ни отчим не устраивали трагедий.

Предки вообще думали, что у него появилась девушка, с которой всё очень и очень серьёзно, и Белецкий не спешил их разубеждать. Отчим всецело одобрял и приветствовал тот факт, что Саня, наконец, стал мужчиной. Воспитать из пасынка "настоящего мужика" было его идеей фикс. Его буквально потряхивало при мысли о том, что парень может вырасти хлюпиком, навсегда остаться маменькиным сынком. Когда Белецкий заявил, что собирается стать актёром и поступать в театральное училище, отчим воспринял это как личную драму и своё педагогическое фиаско.

Манера воспитания у отчима была весьма своеобразной. Так, однажды, когда они все вместе гостили в деревне у бабушки, отчим решил научить Саню плавать: взяв пацана покататься на лодке по озеру, на самой глубине он просто выбросил его за борт, точно слепого щенка. Отчим не был сумасшедшим или садистом (во всяком случае, не считал себя таковым) — просто верил, что это психологически верный приём: от страха должен включиться инстинкт самосохранения, и мальчишка волей-неволей поплывёт сам. Однако, вместо того, чтобы чудесным образом поплыть, пасынок почему-то пошёл ко дну…

Белецкий навсегда запомнил тот панический страх, тот ужас, то ощущение беспомощности при погружении под воду с головой… А также сильную боль в груди и жжение в дыхательных путях, которые заполнила вода.

К счастью, отчим успел его вовремя вытащить и профессионально реанимировать. Конечно, мальчик здорово нахлебался воды, и его потом долго рвало и адски колбасило на берегу. Разумеется, плавать в то лето он так и не научился — напротив, обзавёлся мощнейшей фобией. Он не мог теперь приближаться к озеру (и вообще к любому водоёму), даже на берегу его начинало трясти от страха. Ну, и теплоты в их отношения с отчимом, и прежде далёкие от идеальных, этот эпизод явно не добавил.

Что касается матери, то она, крепко утвердившись в мысли о том, что у её мальчика появилась любимая, начала со свойственным всем потенциальным свекровям ревнивым любопытством выпытывать детали и подробности: кто она да что она.

— Ты хоть познакомь нас со своей девочкой, Саша! — неоднократно просила мать, но он отмахивался и врал:

— Да там ничего серьёзного!

Но мама, конечно же, не верила: видела, каким стал сын, как сильно изменился из-за своей — она была уверена — большой любви…

Больше всего Белецкого бесило, что он и сам не мог дать определение их с Кетеван отношениям. Нет, фактически придраться было не к чему: между ними в самом деле ничего не было. И в то же время… назвать это "просто дружбой" у него не поворачивался язык. Впрочем, может быть, он занимался самообманом?..

Кетеван не подпускала его к себе близко, но, замечая трепетное отношение парня, иногда позволяла себе немного его подразнить — просто из озорства и хорошего настроения. Нечаянные касания рук, многозначительные взгляды, загадочные улыбки… Если же он оставался ночевать, то Кетеван расходилась вовсю в своих — не таких уж невинных — шалостях. Могла выскочить утром из ванной ему навстречу в одних лишь трусах и короткой маечке, не прикрывающей вообще ничего, и начать весело щебетать о какой-то отвлечённой ерунде, будто не замечая, в каком он находится ступоре. Её это всё ужасно развлекало…

Тётя Нателла уезжала в театр очень рано — работа костюмера требовала полной самоотдачи. Поэтому обычно Белецкий и Кетеван завтракали вдвоём, и это было настоящей пыткой для него! Сладкой, безумной, невыносимой и жестокой пыткой.