Он, она и три кота (СИ) - Горышина Ольга - Страница 19

Сейчас я могла прийти только к Милене. Не за советом — мы давно не живем в стране советов, а просто выговориться. Выдохнуть. Правда, вдохнуть пока полной грудью не получалось, и я снова принялась накручивать на палец бретельки лифчика. Нервы, чертовы нервы…

— О старости, моя милая, о старосте… Лешка сейчас выбирает, с кем ему стареть. Вернее, уже выбрал — тебя. Знаешь, я тоже так временами присматриваюсь к Арсену — брюзжит без дела, нос сделался больше, шея толще… Но ночью, в темноте, глаза все еще горят… Скоро мы будем любить в наших мужиках только душу… Ну, тебе белый костюм подбирать?

Я смотрела мимо подруги в плотный вельветовый занавес темно-бордового цвета, отгораживающий от меня зеркало примерочной, в котором я могла бы узреть себя в полный рост и в полной красе своих сомнений.

— Я не хочу стареть, Милена. Не хочу… У меня еще седых волос даже нет.

— Счастливая, — вздохнула жгучая красавица, утаскивая из моих трясущихся рук блюдце, чтобы отдать пустую чашку продавщице. — Я с тридцати крашусь… Но все же советую периодически заглядывать в паспорт, скоро фото менять…

— Не хочу об этом думать, не хочу… Я счастлива, Милена. Была. Я была счастлива. Знаешь, все как-то перегорело и с Лешкой, и с Юлей, и даже с дочкой — жизнь устаканилась… Родители как муравьи в своем муравейнике суетятся, но вечером муравейник закрывается. Дочка, думала, устроена — профессионально и лично, хотя ни первый, ни второй ее выбор меня не устраивал. Я занималась котами, мирила их. И, знаешь, мне кошачьих проблем было достаточно. Я думала, все остальные решились сами собой, а тут — получай, фашист, гранату… Не ждали, а вот на тебе, на…

Я засмеялась, нервно, громко, дико и сама поперхнулась от собственного смеха. Милена велела принести мне воды, и я пила ее, как путник, заплутавший в пустыне.

— Помнишь, у Есенина: так мало пройдено дорог, так много сделано ошибок, — откинулась на спинку дивана Милена. — Сереженька до нашего возраста не дожил, а так бы сказал: как много пройдено дорог, но впереди ошибок еще больше. И это жизнь, Надя: падать, подниматься, отряхиваться и идти дальше. Проблемы исчезнут только на кладбище. Впрочем, тогда они просто станут чужими — где похоронить, кому башлять и кто потом будет на могилку цветочки носить. Вот думаю завещать развеять мой прах над Балтикой, чтобы никому не мешать после смерти наслаждаться жизнью. Ты как думаешь?

Теперь я смотрела подруге в глаза:

— Я умирать пока не планирую.

— Тогда замуж. Это тоже своеобразная смерть. Так что там с белым костюмом? Белые тапочки у меня для тебя уже есть.

Глава 7.6 “Вечер испорчен”

Вечер был для меня безвозвратно потерян: я одевалась на маскарад, точно на эшафот, и расфуфыренное платье казалось рубищем. Но я не имела права портить Оливке вечер или ночь, хотя все же надеялась вернуться домой не позже часа. Милена права — не девочки мы с ней, и ни отплясывать, ни пить всю ночь я не готова. Хотя какое там пить — Оливка ни-ни вне дома, да и дома лишь один бокал вина пригубит в праздник.

— Мама, ты шикарно выглядишь! — заявила дочь, когда я нашла ее припаркованную машину, дорогу к которой она указывала мне по телефону непереводимыми словечками: туды, сюды и данетуды…

— Особенно под маской, — попыталась сострить я, чтобы не сорваться на дурынде: как теперь запомнить дорогу от клуба до машины?

— Зато какие у тебя глаза…

— Сучьи… — не выдержала я. — Ты запомнила, где машину оставляешь?

Оливка запомнила. И дорогу, и вечер. Я же не смогла вспомнить маскарад и сообразить, с каким таким молодым человеком моя дочь успела закорешиться, когда я не сводила с нее сучьих глаз. Нет, ей не пятнадцать, я ей доверяю — даже вождение ночью. Только не могу доверить две тайны: тайну рождения Богдана и тайну нашего с Лешкой послеразводного романа.

Мы сами не могли поверить: снова, как подростки, затискали друг друга в подворотне и покатилось все… под откос, а верили, что взбираемся в гору. А если действительно покорили какую-то там вершину, то сейчас стоим на ней мокрые, продуваемые ветром и с высунутым языком, который ни для поцелуя не годится, ни сметану не слижет. Ну и как я скажу дочке, что снова выхожу замуж за ее отца? Я же не могу выйти за изменника. Придется сказать ей правду… Оливка взрослая, но все же ребенок — может, и не сумеет сохранить все в тайне от бабушки с дедушкой, и главное — от Богдана. Лешка ничего не продумал — это заварить кашу легко, а вот расхлебывать — черпака не хватит, только если от окружающих по лбу поварешкой отхватить у нас обоих получится! От собственной дочери в первую очередь!

— Мама, я тоже этого парня не помню, — заулыбалась Оливка в полный рот, когда сообщила мне о планируемом свидании. — Я просто выставила наши фотки в группе клуба, и он написал, что помнит меня. Он еще кучу стихов помнит…

— Из интернета копирует, — буркнула я, и Оливка вспыхнула, как маленькая.

— Ну да, я как-то не подумала…

Да она ни о чем не подумала ни когда соглашалась на встречу не пойми с кем, ни тогда, когда притащила на встречу меня. Сумасшедшая! Или скорее несчастная — что-то у них с Сашей нехорошее произошло, вот чует материнское сердце, чует и болит… Оно уже просто перманентно болит — по всем поводам, которые щедро подкинула мне Вселенная. На любой вкус, возраст и степень риска быть пойманной с поличным разными членами моей семьи.

Кофе, коньяк, шоколадный торт и — бывший молодой любовник.

— Ты что тут делаешь?

На меня смотрит! Огляделся, какой столик выбрать и сам обалдел, увидев меня.

— Тебя ищу, — выдал наглец, присаживаясь на стул. — Думала, заблокировала и все… С концами?

Всего три дня прошло с блокировки. Три дня…

— Питер — город маленький, не думала? — слова выплевывает, точно яд, выдержанный семьдесят два часа.

— Надеялась, что не настолько, — пытаюсь говорить не зло, мягко, потому что сцен в присутствии Оливки мне не надо.

Я сняла с носа очки — смотреть на парня из клуба ещё рано. Сейчас главное суметь выпроводить из кафе засранца-Савку.

— Слушай, я дочь жду. Мы договорились после работы посидеть-поболтать. Не мог бы ты уйти?

Не двинулся с места. Бровью не повел. А у меня вопросительной интонации во фразе вообще не было — только приказная.

— Нет, — растянул паршивец три коротких звука. — У меня двойная удача. Я тебя нашел, еще и с дочерью твоей познакомлюсь. Тогда ты не будешь меня стесняться и я снова смогу прийти в дом. А? Почему бы и нет?

— Дартаньян тут нашелся! — завелась я против воли. — Между нами все кончено. Шесть месяцев — это огромный срок, Савелий. Людям нельзя просто так так долго встречаться.

— Почему? — плевался он вопросами одним за другим.

— Да потому что люди начинают друг к другу привязываться, а это нельзя делать. Понимаешь? Я не встречаюсь с мужчинами больше месяца, — врала я напропалую, уже не зная, что делать с ним и с Оливкой в замкнутом пространстве.

Секунды, драгоценные секунды убегали.

— Ну, выходит, я не мужчина…

Глаза горят, губы сжаты — обстрел слюной прицельный.

— Ты — мальчик. Я всегда тебе это говорила, — продолжала я с трудом поддерживать мягкий тихий тон, скашивая глаза на дверь, в которую вот-вот могла зайти моя дочь.

Поди потом объясни, почему при наличии пустых столиков молодой человек подсел к моему. Да не ровен час еще и за руку схватит: пальцы вон так и ходят ходуном, так и танцуют канкан на столе.

— В постели со мной ты говорила иначе…

Не привел примера, с счастью. Но схватил за запястье, перегнувшись через столик. А это уже к несчастью.

— Савка, хватит! — Но вырвать руку я не смогла. — Сейчас Оливия придет. Мы с ней обсуждаем мою будущую свадьбу.

Глаза не погасли, зато вдобавок у бедняги вспыхнуло все лицо. Он не спросил, с кем — не смог. Я его пожалела:

— Савелий, мне тяжело было сказать тебе это в лицо. Я думала, ты уйдешь тихо и забудешь меня… Мы с бывшим мужем решили официально стать небывшими.