Не-единственная в Академии (СИ) - Светлая Лючия - Страница 20

Он резко поднялся надо мной, а потом протянул ладонь. Я с трудом поднялась, опираясь на предложенную руку, но смотреть на него желания как-то не было. Совсем не было. А хотелось отползти за круг и полежать в сторонке. Чтобы глаза закрыты и красных разъяренных морд с орлиными носами ближе пятидесяти шагов не было ни одной. Но мне не дали.

— Адептка Канпе! — вот прямо так. Не как-нибудь спокойно, умиротворённо, а вот так «Адептка! Канпе!». Будто он перед строем стоит. А в строю сплошь негодные боевики, провалившие задание, а самый главный провальный боевик — это я, адептка Канпе. Поэтому вот так сурово и грозно, что мурашки по коже: «Адептка! Канпе!», и тело само поднимается на ноги, и глаза открываются тоже сами. Открываются, чтобы глянуть прямо и преданно (спина прямая, подтянутая, руки по швам, чтобы вам немилосердные боги даровали по ночам только кошмары!).

— Почему вы не используете магию, адептка?

Он схватил меня за руку, повертел, резко отпустил и уперся мне в лицо своим взглядом. А взгляд такой суровый, такой тяжелый.

— Ваша печать уже стёрлась.

Да что ж вы, мастер, делаете с несчастной испуганной мной? И вопросы такие странные. Неужели не понятно? Не настолько же вы глупы, уважаемый?

— Плохо владею, — сказала и добавила придури во взгляд. Это всегда помогало. Помогло и в этот раз — Хараевский отдвинулся от меня подальше. А то прямо чувствовала его дыхание на своей щеке, про запах его пота вообще молчу. От меня же не лучше. И я стесняюсь, между прочим. И взгляд сразу стал такой немного понимающий, но больше — издевательский.

— А, понимаю, — протянул он саркастически, — домашнее образование!

Я опустила глаза в пол, но подбородок вздёрнула, а губа будто сама собой закусилась. И всё же ответила:

— Оно самое, мастер.

Он отступил на шаг, стал в свою любимую позу — сложил на груди руки — и уставился на меня. Я надеялась, очень-очень надеялась, что он сейчас покажет мне пальцем на дверь. Ну, или хотя бы скажет, что временно отстраняет меня от занятий. На то самое время, пока не я овладею магией в достаточной мере. Но, приподняв на мгновенье веки, я увидела вовсе не молчаливое негодование. Нет, какое там негодование? Там было удовлетворение. И не просто удовлетворение, а глубокое у-довлет-во-ре-ни-е. Глубочайшее просто! Будто я ему подарок сделала. И вот прямо почувствовала, что всё, они пришли, явились по мою душу… Большие такие, очень-очень крупные. Неприятности.

— Давайте отойдём в сторону.

И мы отошли. Декан махнул рукой, и в круг тут же вышла пара адептов и не долго приглядываясь, вцепились друг в друга, а мы стали в сторонке, там, где никого не было. И декан продолжил в очень странном тоне:

— Прекрасно! Я вам помогу овладеть вашей магией.

Я глянула на него исподлобья. Хараевский улыбался. И глаза, и губы улыбались, даже орлиный нос на этом улыбающемся лице, казалось, радовался. И такой преподаватель был весь счастливый, что я поняла — всё. Всё у меня плохо, и даже хуже, чем просто плохо. И мне стало совсем грустно.

— И не надо на меня так смотреть! — его улыбка куда-то спряталась, и снова передо мной был гордый и суровый «самый красивый мужчина Академии». — Я вам помочь хочу!

А я поняла, что у меня тоска. И что тоска пропитала меня насквозь — сверху вниз и сзади наперёд, и даже наискосок крест накрест. И всё за какие-то мгновенья. Короткие мгновенья, между произнесением слов «Я вам помогу овладеть вашей магией» и осознанием, что необходимая помощь будет происходить от того, от кого бы очень не хотелось её получать. Он хочет помочь? А почему выражение лица у него такое… кровожадное? Такое, будто он получил для расправы долгожданную жертву и сейчас будет вкусненько кушать? Монстр какой-то. Орлиноносый монстр…

Нет, ну правда, что я ему плохого сделала? Почему я, учась совсем на другом факультете, знаю это здание, этот зал, этих адептов-боевиков лучше, чем своё, родное? Может, «самый красивый мужчина Академии» подозревает меня в чём-то? Или хочет, чтобы я ушла из Академии сама?

А вот сейчас, от одной только этой мысли, я начала злиться. По-немногу, по чуть-чуть, я стала закипать. И если моя догадка верна, то он промахнулся. Я вспомнила ищеек отца, сводных братьев, свою жизнь после смерти мамы и поняла — из Академии меня можно будет только вынести. И вынести только мёртвой. Я буду цепляться за это место всем, что у меня есть, даже магией, которая больше похожа на тяжелый и неповоротливый питоний хвост в три метра длиной. Я буду здесь учится! И никакой Хараевский мне не станет помехой, как бы он мне не нравился, как бы я его не опасалась и как бы ему не хотелось меня съесть!

— Да, мастер, — я натянула маску каменной непоколебимости и сделала ритуальный поклон.

— Вот так-то лучше, — слова вроде по смыслу были одобрительные, но интонация совершенно недовольная. Что за человек? Что опять не так? Я же согласилась. И я подняла на него глаза. Он опять сверлил меня взглядом. Губы сжаты в нитку, глаза прищурены, ноздри раздуваются. Что ещё не так?!

— Так, — он приподнял одну бровь. — Два раза в неделю приходите ко мне…

К нему? Это куда же? У меня дрогнули ноги. Опасаясь худшего, опустила взгляд.

— Сюда, в зал. Будем учиться. Я после тренировок буду говорить, когда приходить.

Я смотрела в пол. Надо, значит, буду. Теперь не просто хотелось овладеть магией, а хотелось сделать это быстро. Очень-очень быстро. Я взглянула на Хараевского. Он уже не обращал на меня внимания и внимательно следил за поединком в круге, и такое у него выражение лица было… Моё желание стало только крепче, потому что нельзя следить за поединком с таким довольным лицом. Ну нет там ничего такого, чтобы быть таким счастливым. Хотя может это тень относа, конечно…

И я только укрепилась в своем мнении — быстрее, как можно быстрее овладеть магией! А то эти участившиеся встречи с деканом боевого факультета к добру не приведут.

Конечно, принятое решение заставляло меня думать о способах овладения магией, но вот заняться вплотную этим вопросом не было ни сил, ни времени. Я говорила себе утром — всё, сегодня же пойду в библиотеку, после занятий и пойду. И я шла. Если не было никаких других занятий или тренировок. Шла, делала все задания, что нам давали для самостоятельной работы на завтра, все, что мне давали для досдачи, а потом вдруг резко нужно было бежать то на ужин, то на тренировочное занятие, то на разбор боёв, то ещё куда-нибудь, и когда освобождалась минутка, её хватало только на то, чтобы подумать: «И сегодня не успела!» и уставшей упасть на не разобранную постель.

Уставала я нечеловечески. Зато дурные сны почти не снились. Наверное, организм настолько выматывался, что не было сил даже видеть сны. И меня это радовало — я устала убивать. И быть убитой тоже устала.

И однажды на перерыве между занятиями я услышала обрывок чьего-то разговора: «… ну как в детстве, помнишь, ещё в школе нас учили это делать с помощью шарика?»

И оглянулась посмотреть. Одна адептка другой показывала какой-то пасс рукой, будто держала в широко растопыренной ладони шар и поворачивала его пальцами. Другая радостно кивала — да, она помнила.

Я заинтересовалась. А у кого мне было спрашивать? Правильно — у Ариши. И за обедом я спросила у неё. Неожиданно эта тема оказалась настолько благодатной, что я удивилась — большинство соседок по столу с увлечением стали рассказывать о том, как они овладевали магией. Всё оказалось довольно просто!

Девицы не только вспоминали всё смешные и каверзные случаи, но и с удовольствием показывали все мелкие хитрости и приёмы, которым учат самых маленьких магов, показывали мне как правильно ставить пальцы. Да так, что я только успевала смотреть и запоминать, оставляя им воспоминания, а себе приобретая навыки.

Трудность была в том, что мне некогда было отрабатывать то, что у всех уже было доведено до автоматизма и было почти уже их естественным продолжением. Я, конечно, приходила в назначенные дни на занятия к Хараевскому, но он почему-то занимался со мной совсем другим. Я должна была сидеть на полу с закрытыми глазами и пропускать сквозь себя магию туда и обратно — через руки, ноги, голову, туловище. Магию нужно было раздувать и сжимать внутри себя, скручивать, сворачивать и расплетать в мелкие пряди. У меня получалось плохо. Ощущение рвущегося из рук толстого каната во время ледяного зимнего шторма не покидало меня — магия толстой скользкой змеёй вырывалась из рук, извивалась и норовила шлепнуть меня по носу. Я выходила с этих занятий мокрая, как мышь, под недовольным взглядом орлиноносого декана. Хорошо, что он не сопровождал свои взгляды словами, а то я вообще не знала бы куда деваться. В общем, это было совсем не то, чего мне не хватало.