Остров голубых снов
(Сказки) - Лари Леонида - Страница 2

Он не метался, не плакал, не смеялся, ничего не говорил. Радость лишила его речи. Про себя он повторял единственное слово: «Свершилось».

Так он стоял неподвижно, пока не раздался стук в дверь. Дору согнулся и только голову высунул в дверь. Это зашел сосед одолжить сахару. Боясь, что тот заглянет внутрь, Дору схватил пакет сахару со стола и дрожащей рукой протянул в приотворенную дверь. Сообразив, что теперь у него нет подходящей одежды, он попросил:

— Ты не мог бы дать мне на сегодня рубаху и пару штанов? Всего на один день.

Сосед пожал плечами, но затем, словно догадавшись о чем-то, спросил понимающе:

— Гость из деревни? А у самого одежонка-то не того, а?

— Да-да, — поспешил согласиться Дору, радуясь, что сосед сам отыскал ответ.

Получив рубаху и штаны, Дору через полчаса уже был в магазине. Он решил купить все необходимое сам, чтобы у него была своя собственная одежда. Сделав покупки, он с облегчением вернулся домой. Дору ни от кого не скрывался. Да и кто его узнает? А потом, после представления все артисты отдыхали, тем более, что сегодня репетиция начиналась позднее обычного. Дору переоделся во все новое и только после этого решился на шаг, который никогда бы раньше не совершил.

Он пойдет к ней, непременно пойдет, все будет так, как он представлял себе в самые мучительные минуты своей жизни. Комната Маргариты находилась на первом этаже. Дору с трудом пробрался сквозь кусты роз, исколовшись до крови. Очутившись перед ее окном, он легонько постучал. Из комнаты послышался шорох, и сквозь занавеску Дору различил изящный силуэт эквилибристки. Она соскочила с постели, сладко потянулась, накинула плед на плечи и, подойдя к окну, капризно спросила:

— Ну кто там еще?

Дору не ответил. Маргарита раздвинула занавески… Большие, красивые и холодные глаза девушки стали еще больше, сначала от недоверия, затем от изумления, потом что-то непонятное и теплое появилось в ее взгляде и передалось Дору.

— Доброе утро, Маргарита! — сказал он, кажется, обращаясь не к ней, а ко всему миру. Затем медленно повернулся и, не оглядываясь, зашагал прочь.

ОБРАЗ

Она родилась в зеркале и ничего о себе не знала. За мгновение до ее рождения из комнаты вынесли молодую девушку, которую провожали в глубокой печали. Больше всех горевал высокий, черноволосый, бледный юноша. На следующий день он сам переехал в эту комнату. Его вещи очень заинтересовали новорожденную. Больше всего ей понравились маленькие рыбки, плавающие в стеклянном шаре. Она дождалась ночи, когда веки нового жильца сомкнулись, и направилась к рыбкам. Рядом, в маленькой чашке, лежал корм. Ей хотелось взять зернышко и бросить рыбкам, но руки, сотканные из прозрачной дымки, не слушались ее.

В нетерпении она склонилась над стеклянным шаром. Поначалу внимание ее привлекли красные рыбки с длинными желтоватыми подрагивающими плавниками, но потом она заметила, что у рыбок слишком жадные выпуклые глаза.

Ее рассердил их обманчивый вид, и, смочив в воде прядь волос, похожих на бледные лучи, она прогнала рыбок на самое дно к ракушкам. Вместе с травинками со дна поднялись пепельные рыбки, посеребренные вдоль плавников. Глянув в зеркало, она заметила, что ресницы ее такие же серебряные.

Ей захотелось приласкать хотя бы одну из этих рыбок. Она осторожно протянула хрупкую ручку, едва вырисовывающуюся в воздухе, и опустила ее в воду, но внезапно почувствовала, что вода ее засасывает. В страхе она отпрянула от жгучего холода, пронизавшего все ее существо, и легко соскользнула на пол, словно лист или платок.

В это время юноша, застонав, проснулся и заметил туманное свечение вокруг нее. Он молча приблизился и попытался поднять незнакомку. Но руки его, казалось, прикасались к лунным лучам, которые подчиняются только силам сходной с ними природы. Она лежала на полу с закрытыми глазами, блуждая в хаосе туманных мыслей, которые никак не хотели собраться воедино. Она чувствовала, однако, что кто-то на нее смотрит, пристально и отчаянно, но ей почему-то не хотелось отвечать на этот взгляд. Лишь когда юноша отвел глаза в сторону, она осмелилась подняться и кинулась в сторону зеркала — ее единственного надежного убежища в этом манящем, но неведомом мире. И вдруг путь ей преградил все тот же пронзительный и тревожный, полный страдания взгляд. Она молча растворилась в луче этого взгляда, наделенного беспрекословной над ней властью. Растворилась безропотно и без сожаления, так и не успев осознать это до конца.

БИЕНИЕ СЕРДЦА

Это случилось в седьмом десятилетии Века Тревог. Теперь мне ясно, что изначально я мог находиться и в цветущей ветке, и в чистом воздухе, и в первородной волне, и в траве, наполненной жизненными соками.

Однажды, когда прекрасное и немного печальное от сознания своей неповторимости солнце готовилось к встрече с горизонтом, я, мужчина, давший начало миру, вернулся в свое творение, потому что ночь за ночью, год за годом кто-то звал меня во сне.

Сначала я услышал шепот ее молитвы, потом увидел ее большие удивленные глаза, ощутил взволнованную руку, коснувшуюся моего лица, лица видения, мерцающего неуверенно, как пламя свечи на ветру.

Рожденный чужим желанием, уже в следующее мгновение я страстно захотел стать самим собой. Я вспомнил, что когда-то точно так же из моего сна возникла женщина, которую я очень любил. Она не была совершенной, и всякий раз, когда я в чем-нибудь ее упрекал, она обижалась: «Я ни в чем не виновата. Ты сам увидел меня такой во сне. Что же ты не довел меня до совершенства?» И она горько плакала, сердце мое разрывалось, и, желая утешить ее, я нежно шептал: «Я не успел, любимая, услышал, как забилось твое сердце, и не успел…»

Чтобы не повторить ошибки, которую ни мать моя, ни возлюбленная моя не могли предвидеть (ведь и так сохранилось мало свидетельств о сотворении мира, а эти подробности наверняка затерялись), желая продлить это состояние, близкое к совершенству, когда ты вроде существуешь, а вроде — нет, я старался не касаться ее, чтобы она не услышала биения моего сердца, и все время держался на расстоянии, чтобы не утратить нашей близости.

В том доме с голубыми занавесками я проводил долгие вечера, вдыхая ее образ, запоминая жесты, разучивая язык. Я уже научился улыбаться своим мыслям, обходить предметы, а не проходить сквозь них, как раньше, я мог даже испытывать боль, когда случайно ударялся. О, эта благословенная боль, я ощущал ее впервые, она была неоспоримым доказательством моего существования. Долго я целовал посиневшее колено, молясь, чтобы оно болело как можно сильней.

Я научился соединять слова в целые фразы. Слова при этом приобретали что-то магическое, и я медленно наполнялся их колдовством. Моя любимая принадлежала к народу, который говорил на мелодичном и мягком языке, терпеливом, как десять мудрецов. Она рассказывала мне сказки, читала стихи, сообщала новости повседневной жизни, желая подготовить меня к возможному появлению среди людей.

Она замирала, ее темные волосы, обрамлявшие бледное лицо, струились волнами по спине, сияющие влюбленные глаза были наполнены ожиданием моего появления.

Я уже стал почти человеком. Скованный извечным страхом пред несовершенством и измученный нескончаемой погоней за потерянным раем, я не мог и не хотел открыть этой необычной женщине, что, зайдя в ее снах слишком далеко, я постепенно обретал плоть.

Опасность была в другом. Оттого, что я все не появлялся, вопреки усилиям ее воображения, она могла подумать, что не сумела представить меня во сне достаточно ярко, и от этой мысли разувериться в своем умении творить чудеса. И тогда, потеряв веру, она убьет меня, а я, только родившись, страстно хотел жить дальше.