Универ Вредной магии (СИ) - Шин Миара - Страница 7

Горыч и Филимон переглянулись, улыбнулись как-то загадочно, световой дракон протянул руку, с нежностью коснулся щеки жены и сказал:

— Ты не понимаешь, Светусик, тут не так важно, чтобы особенная, главное — своя. Та, на которую смотришь — и обнять хочется, такая, с которой уютно на душе; единственная, при одном взгляде на которую мужчина чувствует себя счастливым. Так бывает: смотришь и понимаешь, что вот это глазастое чудо — оно твое личное чудо.

— Бред! — фыркнула ведьма.

— Правда? — Филя улыбнулся и проникновенно спросил: — А кто на прошлой ярмарке в лавке орал "Это оно, то самое платье, мое, единственное, для меня сшитое! Я его с первого взгляда узнала! Купи, гад светоностный!".

Мы с Горычем рассмеялись, Света смутилась, но тоже хихикнула, потом села к нам ближе, прислонилась головой к плечу дракона и смущенно произнесла:

— Ну, потрясающее же платье, Фил.

— Угу, — кивнул тот, — таких потрясающих платьев у тебя — трещащий по швам шкаф.

— Это ты сейчас к чему? — вскинулась Света, мгновенно превращаясь в разъяренную ведьму.

— Это я к тому, любимая, — улыбнулся ей световой дракон, — что сейчас оно всего лишь платье, так себе платьишко даже, а тогда это была ценность, жизненная необходимость, смысл существования! И, получив его, ты раз одела и в шкаф запихала, а если бы не купил… Улавливаешь, о чем я?

Не знаю, что там уловила Светлана, лично я сочла необходимым заявить:

— Я не платье.

— Никто и не спорит, — заверил меня Филимон.

А Горыч вдруг сказал:

— У меня такое тоже было, бывает, учуешь бабу…

Грозный взгляд Фила — и лексикон Горыча мгновенно сменился.

— В смысле, увидишь женщину, и так в сердце западет, что ни спать, ни есть, ни вздохнуть. И кажется — вот она, единственная, не такая, как все. Особенная, уникальная. И все — как заболел. И на все готов — звезды с небес, луну из озера, и добиваешься ее, добиваешься, и на все подвиги готов… А потом все, твоя баба. День имее…

— Гар! — рявкнул Филимон.

— В общем, год-два — и надоедает, и как-то сразу врубаешься, что такое у нее все, как и у всех, и вообще, там вон следующая в озере голышом пле…

— Зуб выбью, — меланхолично пообещал Филя.

— Короче, девчонки, суть вы уловили, — закончил Горыч.

— Да так, примерно, — нехорошо протянула Светлана, делая хватательное движение так, будто скалку ищет, и хмуро на мужа поглядывая.

Фил пересадил меня на диван, обнял свою Свету, по мужу Светлову, что-то прошептал на ушко, потом еще что-то, и, так как мы с Горычем беспардонно ловили каждый звук, открыв рты, услышали:

— Мое сердце в твоих ладошках бьется пятнадцатый год, неужели для тебя это ничего не значит?

Света улыбнулась, потянулась к его губам, нежно поцеловала.

А Горыч вдруг сказал:

— К разговору о платье: эта четвертушка демонической крови, он, ежели своего быстро не получит, окончательно крышей поедет…

В комнате воцарилось напряженное молчание.

— Реально, свихнется, — Филимон тяжело вздохнул. — Тиаранг такой: помнится, в битве при Нессе, когда маги Алого чертополоха восстали и отказались продолжать боевые действия, он вышел и прямо сказал — или вы со мной, или против меня.

— И? — заинтересовалась я.

— И нет больше ордена Алого чертополоха, — тихо сказал Горыч, — и трех боевых кланов чертей тоже нет. Не привык мужик к отказам, Стася, бесят они его.

Все опять помолчали, а затем Филимон сказал:

— Единственное, что может сбить вызов по ауре — это отвлеченность на что-то значимое… Свет, — взгляд на ведьму, — поделись со Стасей ночными рубашками, иначе кое-кто вообще спать перестанет. Горыч, собирайся: отвезешь Стаську на Печной вокзал, там найдешь Емелю Рыбака.

— А экспресс? — возмущенно спросила я.

— Забудь, — посоветовал Филя. — На перекладных будешь добираться, иначе никак.

Таким образом, в шесть утра, щурясь на поднимающееся солнце, я стояла на Печном вокзале. Дыму тут было… тьма тьмущая, возницы на матерном вопят, печки пыхтят, черти снуют, лавочники товар сдают-принимают. Печки — они грузовой транспорт. Тихоходные, плавные, надежные, в пути не ломаются, дров потребляют мало, оттого и пользуются популярностью у торгового люда. Для пассажиров же летучий экспресс есть — транспорт магический, удивительный, сказочно-красивый. Уж не знаю, по какому принципу работает, но в Любятове летит по небу вереницей красных сердец, в Ласточкине это вереница птиц, что клювиками за хвосты друг друга держатся, в Медведкове, соответственно, медведи, у нас в Керим экспресс прибывает в виде цветов, потому как вокзал у нас в цветочном стиле оформлен, а вот как за границы Керима выедет, станет, как кубики полупрозрачного льда — тоже красотень невероятная.

Но все это мне недоступно, потому что ехать придется на печке!

— Стало быть, ты моя попутчица, — прогудел позади меня бас.

Испуганно крутанулась на месте и застыла: мужик был ого-го! Полушубок ватный, кушак красный, плечи — косая сажень, кулаки пудовые, подбородок квадратный, нос картошкой и тоже красный, перегар убойный, глаза голубые, волосы льняными кудрями из-под шапки, улыбка щербатая, борода густая.

— Емельян Иваныч, — представился мне возница.

— Рыбак, — представил его подошедший сзади Горыч.

— А то! — поддержал Емеля. — Того дня от такую рыбу поймал!

И мужик раскинул руки, демонстрируя максимальную ширину, на которую был способен. Внимательно перевел взгляд с одной ладони на другую и, решив, что этого мало, добавил:

— Это тока хвост был!

Горыч тяжело вздохнул и сказал мне:

— Сзади сядешь, не то начнет в пути про рыбалку рассказывать и сшибет с печи ненароком.

Молча кивнула — я уже тоже степень увлеченности некоторых поняла.

— Не печалься, красавица! — Емельян Иваныч вдруг обхватил за плечи. — Годы-то твои молодые, чай, не Филька распутный, так много еще хлопцев на пути жизненном. А, коли хочешь, моей будь, ужо не обижу!

— Емель, а Емель, — Горыч плавно, по-змеиному шагнул к нам и уставился обеими головами на мужика, — я ж тебе не только зубы — я ж тебе все выдающиеся места пообрываю.

Возница охнул, схватился за нос и отступил.

— Вещи вон, — кивнул дракон на мои сундуки, — взял, да и пошел. Как трогаться будешь, так за девкой и явишься. Все понял?

Емельян понял: здоровенные, железом кованые сундуки подхватил, словно пушинки, да и утопал, ненароком сбивая чертей по дороге.

Мой герой… так этим хвостатым и надо!

— Да, неправильное у вас расовое воспитание, — задумчиво сказал Горыч. — Вам расовую терпимость кто преподавал?

— Феоктилла, — ответила, не задумываясь и замечая, как Емелюшка пятому чертеняке прямо по пятаку…

— Оно и видно, — вздохнул двухголовый дракон. — Ладно, Стаська, ты пока тут походи, осмотрись, книжек себе накупи на дорогу, чтоб, значит, не скучно было, а я пока снеди тебе соберу.

— Так, может, я сама? — робко спросила.

— Э, нет, Стаська, — Горыч меня щелкнул по носу, — я кошатинку в пирогах-то учую, а ты?

— Жду здесь! — решительно пообещала я.

Летописный лоток обнаружился шагах в десяти от скамьи, у которой Горыч меня бросил. Широкие витрины, отгороженные от неуклюжих "емелей" железной решеткой, давали много света, и потому, когда я вошла, привыкать к полумраку не пришлось. Сразу стала разглядывать стеллажи с книгами и не заметила сухопарого гоблина с очками на все лицо, который, встав рядом и заложив руки за спину, осматривал свои владения вместе со мной. Почему свои? Так у него вдетая в ухо висела табличка "Гендиор, владелец".

Некоторое время мы делали вид, что увлечены созерцанием лавки, после чего я все же сказала:

— Здравствуйте.

— Света знаний тебе, убогое создание, — приветливо ответил гоблин.

И, надо же, у нас обычно, окромя чертей, никто из низкорослых не приживается, а у этого вот — даже лавка имеется, и оскорблять наловчился.

— Чего тебе, девица, надобно? — поинтересовался Гендиор.