Поколение влюбленных (СИ) - Шехова Анна Александровна - Страница 13

— Ага, значит, всем ночующим в этой келье снятся какие-то особые сны? — До меня наконец начало доходить.

— Я предпочитаю называть их видениями, — сказала Анна, — но это не суть важно. Мне удалось поговорить с несколькими людьми, которые провели там ночь. А неделю назад, когда стало известно про Лизу, я сама там переночевала. Поверь, Саша, я не сошла с ума и не дразню тебя. Все, что я сейчас говорила, пришло ко мне после ночи в этой келье.

— И что же тебе приснилось? — спросила я.

Анна покачала головой:

— Об этом не расскажешь. Ты сама не захочешь этого делать, когда переночуешь…

— Я не собираюсь ночевать там! — Мой голос сам собой стал категоричным. — Не вижу смысла.

Ее прямой взгляд выводил меня из себя. Дабы не наговорить лишнего, я отвела глаза и начала рыться в сумке в поисках телефона.

— Мне пора, — сказала я, бросив взгляд на часы, — а то опоздаю на электричку.

— Они ходят каждые полчаса. — Ее тон ничего не выражал.

— Я намерена успеть на ближайшую! Прости, Анна, но я не хочу продолжать этот разговор, — рамки моей корректности лопнули, — не верю я в твой православный бред насчет проклятия и чудодейственной кельи. Если хочешь — можешь помолиться за мою гибнущую душу.

Она ничего не ответила. Я поднялась, повесила сумку на плечо и не оглядываясь пошла к монастырским воротам. Меня преследовал удушливый аромат сирени.

13

Мне интересно, зачем живет человек? Матвей вот кричит — спасать надо тех, кто еще цел. А я вот думаю: зачем? Наверное, становлюсь человеконенавистницей, но бросьте в меня камень, если на это у меня нет причин.

Вот, например, живет человек. Каждое утро в семь часов утра его будит писклявый будильник — эдакая круглая пимпочка из розовой пластмассы, которая стоит на прикроватном столике рядом со стеклянной пепельницей, полной окурков.

Человек встает, умывается, бреется, освежает свою опухшую физиономию одеколоном с «мужским» запахом (так написано на этикетке). Потом разводит себе растворимый кофе. Пока кофе остывает, он курит, сидя на табуретке возле окна и глядя, как соседи по дому выводят на прогулку своих собак. Затем выпивает кофе, съедает пару бутербродов с ветчиной и сыром и идет на работу.

В семь часов вечера он возвращается домой, где его ждет ужин: салат с майонезом, жареная картошка, котлеты или лопающиеся сардельки. Человек плотно кушает, пьет чай, сдобренный тремя ложками сахара, и идет в комнату, где стоит самый главный предмет мебели — компьютер. Человек садится за стол, пододвигает поближе пепельницу из розового стекла и включает новую игрушку. Одновременно нажатием кнопки на пульте вызывается к жизни телевизор. На фоне выпусков вечерних новостей, ток-шоу и фильмов человек играет и курит. Пару раз отрывается от этого занятия — чтобы сходить на кухню за бутылкой охлажденного пива и просмотреть телевизионную программу. В двенадцать часов он выключает компьютер и некоторое время лежит в постели с сигаретой, «листая» пультом каналы телевизора. Затем человек засыпает.

Так повторяется пять дней в неделю. В выходные он спит до девяти или десяти. Иногда выходит в гости или едет на оптовый рынок за продуктами. Дома человек ходит в одной и той же любимой клетчатой рубашке, которая давно расползается по швам, но он, как и все, легче расстается с людьми, чем с вещами.

И я, глядя на этого человека, не могу не задавать себе вопрос: зачем он живет? Мой когда-то любимый дядюшка Андрей. О чем он думает, каким он видит мир и себя в этом мире? Глупо задавать такие вопросы, зная, что человек не задает их себе. И мне становится тоскливо и непонятно, куда же исчез мой веселый добряк дядюшка, который возил меня на своем загривке? Дядя Андрей остался тем же добряком, который всегда рад своей «племяшке» и искренне просит ее заезжать почаще. Но я не хочу. Не хочу бывать в этом доме и видеть его пепельницу из розового стекла, старенький компьютер и пластиковые бутылки из-под пива, выстроившиеся вдоль стены на кухонке с вышарканным линолеумом.

Мучительно хочу понять, зачем живет он и тысячи подобных людей, каждодневно превращающих свою жизнь в сигаретный пепел. Тысячи наших соседей, которые в рабочие дни жалуются на усталость и недосыпание, а в праздники — на скуку и похмелье?

Может, у моего поколения обострено чувство предвидения, и, предугадывая подобное развитие своей судьбы, наши мальчики и девочки заранее уходят из жизни?

Глупости, конечно.

Но если моим бывшим одноклассникам суждено такое будущее, не лучше ли обойтись без него?

Может, смерть мудрее всех нас, вместе взятых, и знает, когда приходить. Я устала разочаровываться в людях и не хочу больше наблюдать, как на моих глазах они обрастают сначала слоем фальши, потом — цинизма, потом — равнодушия. Не хочу смотреть, как выхолащиваются личности, как человек из полнокровного, дышащего красотой создания превращается в оболочку, одетую в деловой костюм или рабочую робу, превращается в свою социальную роль или в пучок социальных ролей. Какая невероятная и тем нее менее популярная глупость — становиться отцом, мужем, подчиненным, руководителем, не задумываясь, зачем все это тебе нужно и нужно ли вообще. Подмена цели функцией — вот что это такое.

Я не стала бы их спасать, будь это даже в моих силах.

14

Впервые за год работы в издательстве я стала серьезно подумывать о том, чтобы уволиться. Причем это не связано с изменениями моих должностных обязанностей или с внезапно проснувшимся желанием перемен. Менять обстановку и ритм мне сейчас хочется меньше всего. Любое изменение сопряжено с риском, что станет еще хуже. Кроме того, на новом месте все круги офисного ада придется проходить заново.

Но у меня в конторе созрели два обстоятельства, игнорировать которые становится все труднее.

Во-первых, приближающаяся смерть Ильи. Даже обладая слоновьей порцией цинизма, малоприятно работать в одном помещении с человеком, который на твоих глазах умирает, сам не подозревая об этом. Особенно когда этот живой покойник по поводу и без повода попадается тебе на глаза.

Недели через две после того, как он притащил в редакцию букет хризантем, я была вынуждена констатировать, что Илья начал проявлять ко мне необоснованно высокий интерес. При моем появлении его лицо начинало лучиться такой откровенной радостью, что это быстро заметил весь коллектив. Я благодарила судьбу за то, что наши с Ильей рабочие столы находятся в разных концах комнаты и я не чувствую его восхищенный взгляд на протяжении всего дня. Зато во время коллективных чаепитий бедный мальчик не упускал возможности налить мне чай или подать печенье, и не было случая, чтобы при этом его пальцы не коснулись моей руки.

Коллеги, знамо дело, посмеиваются, но мне в этой ситуации совсем не до смеха.

За последнюю неделю мой телефон переполнился анонимными эсэмэсками романтического содержания. Хотя вся анонимность, конечно, шита белыми нитками. Я стараюсь изображать полную холодность, но у влюбленных юношей глаза иначе устроены, чем у людей в трезвом уме и здравой памяти.

А серый ореол между тем стал еще плотнее и ниже: теперь из-за него почти не видно кудрявых завитков надо лбом Ильи. Каждый раз, когда наши с Горбовским взгляды пересекаются, мне хочется закричать и шарахнуть кулаком по монитору, чтобы дать выход ярости — жгучей ярости беспомощного, жалкого человечка. А Илья не подозревает об этом и улыбается. И что с ним, благодушным, делать? Как мне прикажете реагировать, если он вдруг надумает поговорить со мной о своих трепетных чувствах? А до этой катастрофы недалеко — чувствую нюхом женщины, которая выслушивала подобные исповеди не единожды.

Масла в огонь моих терзаний подлила Настя Филиппова. Стажерка с наивными глазами. Кажется, я о ней уже упоминала.

Настя, которую иначе, как Настенька или Настюша, никто не зовет, носит старомодные расклешенные юбки ниже колен, широкий пояс с пряжкой в виде бабочки, вязаные кофточки в бабушкином стиле. До сегодняшнего дня я любовалась ею, как букетом полевых цветов, поставленных в вазу посреди серого офиса. Мне и в голову не приходило нарушить это очарование более близким знакомством. Но сегодня в конце рабочего дня это создание подошло к моему столу и без обиняков сказало: