Беги, детка, беги (ЛП) - Хара Мария - Страница 40

— Мейсон, нет! — кричишь ты, зная, что Райли сейчас умрет. У него нет шансов, потому что я занимаюсь боевыми искусствами. Но, надо признать, правый хук у него хорош, потому что он дерется с накопившейся за двадцать лет ненавистью. Я перекатываю нас, сажусь на него и снова бью. Так приятно чувствовать, как ломаются кости его лица. Годы гнева и разочарования я выбиваю на его роже. Но он еще жив, Эмилия, и рывком поворачивается набок. Я падаю, и он, шатаясь, хромая и задыхаясь, встает на ноги. У него нет шансов, Эмилия. Сейчас он умрет.

Хватаю свою бейсбольную биту, висящую на стене, замахиваюсь и хочу разбить ему последний кусочек, что остался от его лица, но ты бросаешься между нами, сумасшедшая, глупая сука!

В последний момент я останавливаюсь. Бита всего в дюйме от твоей щеки, Эмилия. Если бы я по тебе попал, она бы разлетелась в щепки, а ты была бы мертва. Ты готова умереть за него, Эмилия? Серьезно?

— Мейсон! — говоришь ты дрожащим голосом, поднимаешь руки ладонями вперед и подходишь ко мне вместо того, чтобы убежать. Ты стоишь между мной и ним и не отклоняешься ни на миллиметр в сторону. Это все меняет.

Я бросаю биту, когда ты подходишь ко мне, совершенно бесстрашная, потому что я поклялся себе больше никогда не терять контроль. Не с тобой.

— Мейсон, — говоришь ты на этот раз мягче и протягиваешь ко мне руку, Эмилия.

Я хватаю ее. Мои пальцы дрожат. Мне нужно это выпустить, Эмилия. Зачем ты меня сдерживаешь? Мы такие же, как мои родители. И я теряю рассудок.

Твое запястье лежит в моей твердой хватке, ты смотришь мне в глаза. Клянусь Богом, теперь, когда мои стены опустились, я не могу отвести взгляд. Я чувствую, как мое дыхание замедляется, и знаю, что причиняю тебе боль, но ты не показываешь этого. Ты впитываешь в себя мою боль, как губка воду.

— Отпусти ее! — этот придурок бормочет у нас за спиной, и я тут же становлюсь агрессивным. Ты забыта. Отпускаю тебя, как он сказал, хватаюсь за бейсбольную биту и кричу ему: — Не указывай, что я должен делать, ублюдок. — Снова хочу подойти к нему, и снова ты останавливаешь меня. Ты сжимаешь обеими руками мое плечо, Эмилия. Так что я не могу его убить.

— Мейсон, пожалуйста, пожалуйста, перестань!

Я смотрю на тебя, как ты стоишь здесь в своем черном нижнем белье, свежеоттраханная моим братом. Я понимаю, Эмилия, что ты настоящая причина всего этого здесь, поэтому отшатываюсь от тебя, как от чумы.

Напряженно дыша, сжимаю переносицу.

— Идите вы оба к черту! — рычу я и ухожу.

31. А теперь я зол, Оливия

Китон

Понимаю, что что-то не так, когда смотрю на свой телефон, чтобы проверить наш дом и убедиться, все ли в порядке, Оливия. Но не получаю сигнала. Ни с одной камеры, Оливия. Даже с той, что в подвале. Я схожу с ума, когда не знаю, что происходит дома. Что вы все делаете. Он убил вас всех, Оливия? За то, что я отнял у него эти чертовы наркотики? Надеюсь, что нет, потому что в противном случае мне тоже придется его убить.

Тридцать минут спустя паркуюсь перед домом и как можно быстрее подхожу к двери. Кое-где горит свет. Все выглядит как всегда, но я чувствую некоторое напряжение, что именно — не могу определить, но это определенно было вызвано Мейсоном. Кем же еще? Его машины нет. Опять знак, что что-то случилось. Ведь в последнее время он вообще не вылезал из своего подвала. Даже свою дрянь он заказывал с доставкой на дом.

Захожу внутрь, сейчас только семь часов вечера, но такое ощущение, что уже полночь, Оливия. Меня встречает непривычная тишина. Обычно у нас всегда что-то происходит. Райли зашел в гости, Мейсон сходит с ума или ты готовишь на кухне и разговариваешь по телефону с Пенни, жалуешься на меня, насколько я плохой муж. Я позволяю тебе, иногда ты в этом нуждаешься.

Но сегодня, Оливия, у меня мурашки по коже из-за непривычного спокойствия. Такое ощущение, что это затишье перед бурей.

В гостиной горит только светильник. Он освещает твое лицо, ты сидишь на диване, сложив руки на коленях, и смотришь на стену. Это немножко жутковато. Ты выглядишь как женщина, которая только что узнала, что ее муж ей изменяет. Я не изменял тебе, Оливия. Серьезно, нет. Бл*дь, мои яйца сжимаются, и я снимаю обувь.

— Оливия, что случилось? — сразу же спрашиваю я, и ты многозначительно смотришь мне в глаза, брови подняты вверх, как будто я полный идиот, что спрашиваю это у тебя.

— Не знаю, Китон, — язвишь ты. — Ты мне скажи.

Я ненавижу, когда ты ведешь себя, как я.

Раздраженно сажусь на диван и сверлю тебя взглядом.

— Зависит от того, что ты имеешь в виду.

Ты вздергиваешь подбородок.

— Не знаю. Ты же всегда обо всем знаешь, Китон. Даже о тех грязных вещах, что происходят в нашем подвале, не так ли? — сейчас ты поднимаешь бровь, и это означает опасность. Дерьмо. Я прекрасно могу тебя контролировать, детка, но только тогда, когда ты позволяешь. А сейчас ты этого не позволишь. Твоя львиная натура вырвалась на свободу и разорвет меня на куски.

— Дерьмо, — все, что могу сказать, и опускаю голову. — Ты все знаешь.

— Что ты имеешь в виду, Китон? Есть что-то еще, о чем я должна знать? — спрашиваешь ты. Я ненавижу эту семью. Ненавижу свои камеры и то, как ты сейчас на меня смотришь.

Но я должен быть осторожным, потому что не знаю, есть ли у тебя вся информация. Это как работа под прикрытием или допрос.

— Не знаю... не так уж и много, чего бы ты не знала, Оливия, — увиливаю от ответа.

— Китон! — гремишь ты. — Эмилия и Мейсон — это тебе о чем-то говорит? — ты смотришь на меня так, будто я тупой или умственно отсталый, Оливия. За этот взгляд ты еще будешь наказана позже, но не сейчас. Сейчас мои яйца исчезли.

— А что с ними? — непринужденно спрашиваю я. Блеф — это все, детка.

Ты взлетаешь, словно ракета, размахивая указательным пальцем перед моим лицом. О, Господи. Я попал.

— Они занимаются сексом, Китон! — ты выделяешь каждое слово. — В его подвале. Я о чем-то таком подозревала, но вот что самое ужасное!

— Что же? — спокойно интересуюсь я.

— Это продолжается на протяжении девяти месяцев! И ты знал все это время! Как ты мог так со мной поступить? — ладно, все уже в курсе. Слава Богу, одной тайной меньше. Ты упираешь свои маленькие ручки в бока и сверлишь меня взглядом, полным злости. Меня возбуждает, когда ты злишься, но лучше я не буду говорить это прямо сейчас.

— Что бы изменилось, если бы ты знала?

— Эмм, — тянешь ты и вскидываешь руки в воздух. — Я бы помешала помолвке? Я бы запретила им переезжать в Нью-Йорк!

— Потому что тридцатилетний Райли так много позволяет запрещать, Оливия? Так же, как и Мейсон? Детка, это их дело. Точно так же, как и в документальном фильме «На северном полюсе» о белых медведях. Даже если маленькие, милые медвежата голодают, ты не должна вмешиваться. Это природа!

— Мои дети не медвежата! — кричишь ты. Клянусь, декоративные вазы зашатались. А сейчас становится критично, потому что твои глаза наполняются слезами, а мне это не нравится, Оливия. — И это не фильм, Китон! Речь идет о Райли! Знаешь, как он сейчас себя чувствует?

Кажется, я ослышался, Оливия. Остается только смотреть на тебя, как на сумасшедшую.

— Ты переживаешь о Райли? — спрашиваю я.

— Он сидит в гостевой комнате с окровавленным лицом. Избит до полусмерти своим братом! — значит Мейсон перестал себя контролировать и вырвался из своего мнимого безразличия. Это очень хорошо.

— А где Мейсон, Оливия?

— Не знаю, Китон! Ты мне скажи! — шипишь ты, закипая от злости.

— Значит, ты переживаешь о Райли, потому что он получил несколько ударов? — спрашиваю я. — Он настолько силен духом, а ты волнуешься, что он не переживет измены?