Хороший мальчик. Строптивая девочка (СИ) - Евстигнеева Алиса - Страница 62

Вопрос о продолжении дальнейшего обучения толком и не стоял, в один из своих визитов отец принёс два цветастых буклета: один из консерватории, другой — Гнесинки. Мой шикарный выбор был лишь номинальной идей свободы. Решила за Гнесинку, даже не знаю почему.

Учиться было интересно, наверное, ещё и потому что я оказалась в своей среде, таких отчаянно-увлечённых ботаников. Я вдруг стала понимать людей вокруг себя и перестала быть какой-то не такой. Так увлеклась, что и родителей из виду потеряла, не задумываясь о том, что у них там творится. Меня вообще, как оказалось, теперь не надо было ни контролировать, ни воспитывать, ни что-то ещё… Я и дома-то толком не бывала сутками напролёт, пропадая в стенах академии.

Как всегда, меня не могли не заметить, вновь начав отправлять куда только можно — на фестивали, конкурсы, концерты… Даже наставника для меня выделили из ассистентов-стажёров. Можно, считать, что личного педагога.

— Хочешь, угадаю? — Стас вдруг прерывает мой рассказ.

— Всё настолько предсказуемо? — попыталась улыбнуться я, но Чернов продолжал оставаться серьёзным. — Да, ты прав, это был Олег.

Вернее, Першин Олег Иванович. Уже не студент, но и ещё не педагог. Молодой, красивый, обворожительный, перспективный… Правда, уже тогда он понимал, что в музыке ему сильно ничего не грозит, он неплохой пианист, но ему всегда не хватало чего-то такого, чтобы стать лучшим. Но он не сильно расстроился, быстро переключившись на педагогическую деятельность. И если музыканты обычно мечтают о полных залах и мировом признании, то его целью стало остаться в стенах родной академии. А для этого надо было одно, чтобы его ученик (в данном случае это оказалась я) добился успехов на международном поприще.

На самом деле, мир профессиональной музыки достаточно узок, а конкуренция в нём страшнейшая. Что же говорить об отдельно взятом ВУЗе? Поэтому не было ничего удивительного в том, что он подошёл со всей ответственностью и пылом к занятиям со мной, воспринимая каждую мою победу, успех или поражение как свои собственные. Я тогда плохо понимала мотивы его действий, но такое пристальное внимание со стороны молодого человека мне льстило.

Сначала всё было вполне безвинно и крутилось в рамках музыки, но с каждым днём наши с ним занятия начинали принимать какое-то совершенно иное для меня значение. Сначала я начала краснеть.

Смешно так, очень наивно и по-детски.

Он здоровался со мной своим правильно поставленным голосом, а я заливалась предательским румянцем. А во время игры на фортепьяно, когда он сидел рядом, у меня спирало дыхание, а пальцы отказывались слушаться. Первый раз в жизни мне стало не до музыки. В этот момент Олег понимающе ухмылялся, видимо прекрасно понимая, что со мной происходит, и вкрадчиво просил меня:

— Ника, давай ещё раз. И повнимательней.

И я краснела ещё больше, прилагая весь максимум своих усилий, чтобы порадовать его.

Сложно сказать, почему именно он. Может быть, это как с Рыжим, Олег оказался единственным мужчиной в моём окружении, а может быть, мне казалось, что он понимает меня. Я ведь по жизни со всеми своими нотами и мечтами о великом так и оставалась белой вороной, что даже Севка многое во мне принимал за блажь.

Примерно так я прожила свой первый курс, с головой погрузившись в музыку и свою влюблённость, правда, для Олега тогда всё оставалось в рамках занятий учитель-ученик, но мне большего и не надо было, лишь бы он был рядом и каждый день улыбался мне своей образцово-показательной улыбкой. А потом кто-то из моих заскучал. То ли у папы с концертами что-то там перестало ладиться, то ли мама посчитала, что потеряла один из смыслов своей жизни, то есть возможность воспитывать меня. В общем, в начале второго курса я всем срочно понадобилась. Родители на каких-то космических скоростях стали включать меня в отцовские концерты, совершенно игнорируя моё обучение в академии.

И я, как послушный ребёнок восемнадцати лет, кивала головой и безоговорочно каталась с отцом по гастролям, абсолютно забивая на пары и репетиции. Как легко догадаться, это совершенно не устраивало Олега. Сначала он просто пытался со мной говорить, взывая к моему благоразумию, пугал меня тем, что я гроблю своё будущее, отказываясь от конкурсных выступлений. Я виновато тупила взгляд, слёзно извиняясь перед ним, прекрасно осознавая, что должно быть очень его подвожу, но и родителям я перечить тоже не могла.

А потом случилось немыслимое… Он меня поцеловал. Кажется, что вот только он меня убеждал о том, что я должна полностью сосредоточиться на своей учёбе, и я пыталась подобрать все доступные мне оправдания, а в следующий момент он уже меня целует. Помнится, что за поцелуем последовало какое-то пылкое признание о том, что как же я ему нравлюсь, и как же ему меня не хватает. Не знаю, как я тогда сознание с перепуга не потеряла, но для влюблённой меня это оказалось достаточно сильной мотивацией. Уже на следующий день я упросила отца, пропустить недельную поездку.

Так оно и пошло. Олег, окрылённый моей податливостью, активно начал развивать наши «отношения». А я начала метаться между ним и родителями, пытаясь успеть везде и всё. Но это само по себе было невозможно. И чем больше я металась, тем большим чувством Першин проникался ко мне. Мы уже давно не просто репетировали или музицировали с ним за фортепьяно. Целовались, обнимались, держались за ручку, правда, в тайне ото всех, но мне и этого было вполне достаточно. Ну и, в конце концов, я оказалась в его постели, скорее всего, это должно было стать финальной точкой в приручении меня, а я наоборот испугалась, ибо совершенно не была готова к такому развитию событий. Было больно, стыдно и неловко. Попыталась притормозить всё происходящее, сбежав с отцом на очередные гастроли.

Першин тогда впервые обиделся в открытую. Меня ждала долгая речь о неблагодарности.

— Больно осознавать, что ты меня не любишь, — бросил он мне с упрёком, перед тем как громко хлопнуть дверью.

А испуганная я долго тогда хлопала ресницами, глотая свои слёзы. После этого я сделала всё возможное, чтобы искупить свою вину, даже выиграла Международный конкурс молодых дарований в Дрездене. После чего меня великодушно простили и попросили больше не заставлять его сомневаться в силе моего чувства.

Параллельно всему этому мама стала подозревать что-то неладное. Ведь впервые я стала сопротивляться их указаниям, игнорируя желание отца выступать с ним. По вечерам пропадала неизвестно где, а по мне ведь сразу было видно, что я не из академии возвращалась, смущённо краснея, каждый раз, когда Светлана Викторовна встречала меня своим строгим видом.

— Кто он? — однажды огорошила меня мама своим вопросом.

Я замялась, но соврать не смогла. Да я и не умела обманывать, тем более маму. Спустя неделю, родители изъявили желание познакомиться с Олегом.

Он приехал к нам домой во всей своей красе, в светлом костюме и с огромным букетом белых лилий. В тот вечер отец тоже присутствовал при нашей встрече. Мы сидели на кухне и пили чай с тортом, когда мама в своей привычной манере попросила меня выйти, потому что им с отцом надо поговорить с Олегом. Я испугалась. Даже кружку чуть из рук не выпустила. Но Олег кивнул головой, одними глазами обещая, что всё будет хорошо. И я ушла к себе в комнату, где меня ждали двадцать фарфоровых кукол.

Когда громко хлопнула дверь, я поняла, что разговор у них не заладился. Выскочила в коридор, но Першина перехватить не успела. Затем у нас с родителями состоялся тяжёлый разговор.

— Ника, он тебя использует! — напирала на меня мама.

— Он меня любит! — со слезами на глазах защищала я его.

— Дочь, я знаю таких как он, — подключился отец. — Он пытается получить свою выгоду от такой талантливой девочки как ты!