На пороге Будущего - Петрова Анастасия Владимировна - Страница 52

Она продолжала в том же роде и добилась своего. Покраснев от удовольствия, великан Отлери дал ей свое согласие. На этом Евгения сочла свою сегодняшнюю миссию исполненной и позволила Нурмали отвезти себя во дворец.

Следующие две недели она принимала просителей и больных в единственной больнице Этаки. Насмотрелась на недуги, которые по ту сторону гор не встречались, увидела столько боли и страданий, сколько в Ианте не набралось бы за десять лет. Поток желающих прикоснуться к олуди не иссякал. Люди шли со всех концов страны. Помещики, военные, чиновники, торговцы, крестьяне, рабочие, рыбаки, нищие, танцоры, проститутки, воры — все стремились повидать олуди, поведать ей о своих бедах и надеждах. Иногда у нее сердце обливалось кровью при взгляде на просителей. С большим трудом сдерживала она желание забрать к себе ребенка, который неизбежно должен был умереть от голода, дать денег больной одинокой женщине. Нет. Нет. Она могла лишь дарить им доброту своего голоса и энергию своих рук. И, странное дело, чем больше сил она отдавала, врачуя больных, возвращая надежду безнадежным, тем сильнее становилась. Шедизские книги оказались правы: олуди, посредник между небом и землей, получал от них бесконечный поток энергии и мог направить его по своему желанию на добрые или злые дела. Здесь, в Этаке, Евгения впервые в полной мере ощутила свою мощь. Она спасала, защищала, лечила, но знала теперь, что может убивать. Стоит ей только пожелать, и толстый хитрый таракан Процеро умрет от остановки сердца. Впервые за несколько лет снова распахнулось волшебное окно, которое она некогда сама закрыла. Но мысль о смерти шедизского царя так и осталась для Евгении игрой фантазии. Она выбрала жизнь, а не смерть, спасение, а не убийство, добро, а не коварство. Она не желала напрямую вмешиваться в судьбу Матагальпы.

Дни шли за днями, и лишь позже, вернувшись в Киару, Евгения поняла, что каждый из этих дней был для нее мучительной пыткой, о которой больно вспоминать. Каждое утро слушать вкрадчивые речи Процеро, глядеть в его лоснящееся лицо, видеть роящихся вокруг него духов убитых людей, а иногда — видеть свежую кровь под его ногтями. Чем он занимался по ночам в своих комнатах, откуда несло сексом и смертью? Она не желала знать. Ей и без этого хватало смерти вокруг. Обострившимся чутьем она угадывала, кто из дворцовых слуг выполняет при царе обязанности палача. Дважды она приостанавливала шаг, завидев на лице встречного придворного смертную печать. По ночам призраки кружили над ее постелью, умоляли отпустить. И наконец, когда прошло время посещений, Евгения призвала Отлери и объявила царю, что готова совершить обряд очищения.

Нурмали поспешил вперед, чтобы проверить, все ли участники готовы к проведению ритуала. Евгения и Бронк обычным путем шли к царским покоям. Во дворике у архива Бронк замешкался, сделав вид, что подвернул ногу. Евгения помогла ему дойти до скамейки и присела рядом. За эти две недели им еще ни разу не удалось побеседовать наедине.

— Должен сказать тебе, Эви, ты прекрасно держишься. Горжусь тобой. Я очень боялся, что ты где-нибудь не выдержишь, сорвешься… Ты ведь, прости меня, так молода и неопытна.

— Хочешь что-то важное сказать, Бронк? Говори, пока никто не подошел.

Он покачал головой, повел плечами, оправляя плащ.

— Об одном прошу: продержись оставшуюся неделю. Ты не можешь знать, что тут творится, Процеро пообещал содрать кожу с любого, кто ляпнет лишнее слово. Но я вижу, что ты все чувствуешь. Не выдай, Эви. Это не наша страна, не наша жизнь. Держись молодцом.

— Я-то выдержу, Бронк, мне через неделю уезжать. А вот как ты терпишь, да еще получаешь от этого удовольствие?

Он хохотнул, оглянулся на ожидавших их людей.

— Всегда любил риск. В опасности я молодею. Пока нас отсюда не погнали, скажи-ка мне еще вот что. Сколько осталось Нурмали?

Она широко раскрыла глаза.

— Не поняла? Царь в Нурмали души не чает. По крайней мере, старается всех в этом уверить. Ненавидит его, конечно, но держит при себе.

— Царь стареет, начал повторяться, — задумчиво произнес Бронк. — До Нурмали у него было два любимчика, которых он подобным же образом превозносил и всюду кричал о своем доверии.

— Были?

— Любовь Процеро не бывает долгой. Одного он послал усмирять восстание в западных провинциях. Когда тот не справился, его нашли зарезанным. Другой отпросился на месяц к семье, в загородное имение. И не с того не с сего там повесился, а имение перешло к царю, несмотря на имевшихся законных наследников. Последнюю пару месяцев Красный дом ждет, что будет с генералом Нурмали. Его любят солдаты, и с восстанием он справился отлично. Но Процеро за хорошую работу награждает тем же, чем и за плохую. Эта его внезапная привязанность не к добру. Нурмали бы своими полками командовать, лизоблюд из него никудышный…

Нурмали показался из-за угла, помахал им, зовя за собой.

— Я не вижу его смерти, — сказала, поднимаясь, Евгения.

Больше они с Бронком наедине не говорили.

Присутствие Процеро мешало. Это было все равно что зашивать рану, из которой торчит скальпель, или сметать снег в метель. Царь сидел в своем пропахшем кровью доме, и Евгения ничего не смогла с ним сделать. Заранее согласовав действия, Евгения и Отлери со своими помощниками разошлись в разные стороны, распевая священные гимны и призывая на Красный дом милость небес. Ни на минуту не замолкая, они трижды обошли всю территорию дворца, окропили храмовым вином дома, дворы, переходы. Остальные ритуалы Евгения оставила на первосвященника, объявив, что его вера достойна этой чести. На самом же деле она просто терпеть не могла долгих религиозных церемоний, не видела в них смысла. Она верила в благосклонность неба, в силу своих рук, и этого ей было достаточно — ритуальные действа пусть творят другие. Несколько часов она простояла, молясь, рядом с бронзовым оленем, пока Отлери еще раз обходил все здания дворца, рисуя магические знаки на стенах и обметая тротуары веником из прутьев дерева гиймиль, что считалось в Шедизе священным. К концу дня пасмурное серое небо будто бы поднялось выше. С северо-запада проникли рассеянные лучи солнца, высветили изнутри сплошной свод облаков. Священнослужители восприняли это как добрый знак и запели гимны с новой силой. Они не видели того, что видела она: багровый дым над царским домом, что висел неподвижно и угрюмо. Евгения протянула к нему руки, велела исчезнуть. Ничего не изменилось. В окне третьего этажа мелькнуло лицо — Процеро все это время внимательно следил за ней. Ее передернуло, и она поскорее перевела взгляд на светлый участок неба. Ей было настолько неприятно соприкасаться с этим злом, что она уступила сразу, не испытывая угрызений совести.

Под вечер она распрощалась с Отлери и, с трудом держась на ногах от усталости, пошла к себе. Никто ее не сопровождал, один Нурмали следовал в нескольких шагах позади, как всегда, охраняя ее. Небо закрылось, будто тоже устало, и Евгения, лишившаяся сил, еле переставляла ноги. В том самом дворике у архива, где утром нарочно запнулся Бронк, она споткнулась по-настоящему. Тут же рядом появился Нурмали, поддержал под локоть. В молчании они пошли дальше.

Около отведенного ей дома Евгения остановилась. Дышать во дворце и правда стало легче, но несколько зеленоватых пятен все еще кружились около нее. Она так свыклась с ними, что не замечала в течение дня.

— Постой, Нурмали, осталось еще одно дело.

Она подняла руку.

— Оставьте это место, несчастные души. Ничто не держит вас более. Будьте свободны. Идите с миром. Идите с миром.

То ли радостный вскрик, то ли звон в ушах. Призраки растворились в темноте. Рядом тяжело дышал Нурмали. Небо на мгновение открылось, и она провалилась в его душу, где железная воля боролась с липким страхом, увидела то, что каждый день, каждый час последних месяцев видел он: довольное блестящее лицо Процеро у мертво повисшего на веревке тела, паука, высасывающего жизнь из очередной жертвы. В следующее мгновенье окно неба распахнулось шире и показало ей истинное будущее. Это было не видение, а знание без образа и без слов, упавшее сверху и тут же исчезнувшее. Евгения крепче сжала запястье своего спутника.