На пороге Будущего - Петрова Анастасия Владимировна - Страница 63

У городских стен Ханияр и Евгения торжественно проводили воинов, благословив их и совершив все положенные обряды. Хален наклонился к жене с прощальным поцелуем, ободряюще улыбнулся. Теперь, когда больше не нужно сомневаться и гадать о правильности выбранного пути, он тоже радовался будущим битвам. Душой он уже был в Матакрусе. Подняв руку в прощальном жесте, она смотрела, как стройные ряды всадников уходят по Ферутской дороге, и по щекам ее текли слезы. Прошли солдаты, проскрипели колеса фургонов, и в поднявшейся пыли долго еще бежали за войском городские мальчишки. Ханияр ополоснул руки в серебряном тазике, что поднес младший служка, чихнул — пыль добралась и до холма, на котором они стояли.

— С годами ты становишься все чувствительней, Эви, а ведь должно бы быть наоборот.

— Это естественная женская грусть. Нам не понять мужчин, что с радостью спешат навстречу смерти. Они все были такие веселые, Ханияр! Их сердца пели от счастья, будто каждому заранее пообещали победу в битве и высокую награду! Неужели только женщины видят, что многие из них не вернутся домой?

— Пойдем в город. Здесь слишком жарко, а я уже не в том возрасте, чтобы часами стоять на солнцепеке, — он приобнял ее, жестом велел служке оставаться позади. — Мне понятна твоя печаль. Женщина стремится сохранить то, что имеет. Так уж она создана, — сохранять мир, и семью, и будущее, каким она его представляет. Но мужчине мало того что есть, его цель — всегда стремиться к новому. А новое неизменно несет разрушение прежнего уклада…

— Все это кажется таким понятным, когда просто думаешь об этом, — сказала она, глядя под ноги, на затоптанные подошвами множества сапог цветы. — Но когда будущее ломится в мою дверь и не спрашивает о том, чего я хочу, — все твои, Ханияр, рассуждения совсем иначе воспринимаются. Я бы предпочла ничего не менять, ни к чему не стремиться, лишь бы Халену ничто не угрожало.

— Может быть, мы слишком расслабились, забыли о том, что жизнь это война. И этот вождь послан нам как предупреждение…

— Неправда! Жизнь есть стремление к миру. Разве последние годы не доказали это? Посмотри вокруг! — она обернулась, указывая на поля и сады. — Люди сыты, они уверены в завтрашнем дне. Твои храмы не дождутся в дни войны таких подношений, как сейчас. Когда-нибудь сегодняшнее время назовут золотым веком Ианты. А война — это постоянный страх, выгоду от которого получают единицы мерзавцев. И ты говоришь, что в этом — смысл жизни?

— Ты сказала: когда-нибудь наше время назовут золотым веком. Ты и сама знаешь, что ему не длиться долго. Для того, чтобы жизнь всегда оставалась такой, как сейчас, нужно сначала изменить суть человека. Возможно ли это? Сомневаюсь. Во всяком случае, я вряд ли доживу до того дня, когда мужчины начнут думать о войне так, как ты.

— Зачем ты это говоришь? — Евгения схватила Ханияра за руку, впилась глазами в глаза. — Ты что же, думаешь, что наше время прошло? Наши воины падут в битве с врагом, и на земли Ианты придут дикие орды? Ты это ждешь?

Они дошли до городской стены. Ханияр коснулся рукой надежного камня.

— Надеюсь, этого не случится, — сказал он. — Я буду молиться денно и нощно, прося небеса о помощи и защите. Но мы только люди, и ты тоже, Евгения. Твои слезы — знак того, что ты осознала свое бессилие перед судьбой. И в том, что это произошло так поздно, тоже вина последних счастливых лет. До сих пор тебе все удавалось, ни разу не пришлось смиряться с тем, что тебе неугодно. Но судьба беспощадна к олуди так же, как к простым смертным. Скоро ты это поймешь.

— Как ты жесток!

— Напротив, я стараюсь поддержать тебя и облегчить неприятные открытия, которые тебя ждут в будущем. Жестока сама жизнь, а мы почти забыли об этом.

Она вытерла слезы, оглянулась, подзывая Пеликена. Ей с трудом удалось подавить чисто женское желание обидеться. Ханияр нередко на правах наставника говорил ей малоприятные вещи и со стариковским высокомерием учил жизни. Чаще всего Евгения почтительно выслушивала его наставления и поступала по-своему. Но сегодня его слова были особенно обидны. «Потому что они правдивы», — сказала она себе. Но она не имела права сомневаться, не имела права опускать руки, особенно теперь, оставшись одна. Она тряхнула головой и постаралась отбросить пугающие мысли.

17

Замок и прежде оставался без хозяина, но никогда еще царица не чувствовала себя такой одинокой. Уехали Хален, Венгесе и офицеры. Пеликен и трое ее гвардейцев ходили хмурые. Бронк не появлялся в Киаре — у него было много дел в гарнизонах. Евгению окружали одни женщины, нередко утомлявшие ее своим многословием. Она с трудом улыбалась в ответ на бесконечные монологи Армины Хисарады и щебетанье Алии. Лива, будучи на последних месяцах беременности, проводила мужа в Матакрус и уехала к его родителям в Готанор. Муж Эвры был в Феруте, в полку Эгвада, двухлетний сын жил в Киаре у бабушки с дедушкой, и Эвра пообещала, что никуда не уедет от госпожи.

Евгения мечтала повидать Айнис, но время дружеских визитов прошло. У Камакима было множество обязанностей по службе, да и Айнис не рискнула бы покинуть Рос-Теору сейчас, когда обстановка в Шурнапале немногим отличалась от полей сражений. Она слала письма, в которых рассказывала какую-то чепуху о детях и погоде. Вероятно, почта влиятельных людей Матакруса кем-то отслеживается, решила Евгения. Это было неудивительно — после смерти Амарха и памятного Совета двухлетней давности власть в Шурнапале переходила из рук в руки. Различные партии вели между собой борьбу, а авторитета царя Джаваля хватало лишь на то, чтобы отдавать формальные приказы. Он почти не выходил из своих покоев и отказался от помощи олуди. Каждое заседание Совета превращалось в бесконечное выяснение старых и новых обид, государственные дела не решались. Члены Совета не смогли даже назначить главнокомандующего армией, обороняющей от захватчиков южные территории, поскольку каждая партия выдвигала своего кандидата.

— Ставлю тысячу росит на то, что и добравшись до линии фронта военачальники будут биться друг с другом вместо того, чтобы воевать с врагами, — говорил Рашил Хисарад.

В день годовщины смерти свекрови Евгения решила побывать на кладбище. Уже выехав из города она вдруг сообразила, что такая поездка в то время, как иантийские войска еще находятся в пути, может оказаться плохой приметой. В последнее время она была настолько удручена, что расстроилась при этой мысли, — а ведь еще несколько месяцев назад восприняла бы ее как глупость! Среди простых людей махровым цветом цвели самые дикие суеверия, и наверняка кто-то не преминет испугаться такому совпадению. Евгения лучше, чем кто-либо другой, знала цену приметам. Большинство из них ничего не стоили, будучи порождением народной фантазии, но к некоторым даже она относилась с вниманием. Впрочем, сегодняшнее посещение кладбища означало лишь, что ее плохому настроению требовалась подпитка со стороны.

Кладбище располагалось к западу от города. Ветерок играл ветвями деревьев, растущих меж рядов белых могильных плит. Евгения зашла в кладбищенскую оранжерею и нарезала фиолетовых ирисов, которые принято возлагать на могилу. Притихшая Алия несла корзину с дарами. В сопровождении Пеликена женщины прошли по осененной персиковыми деревьями аллее к семейному кладбищу Фарадов. Саркофаги членов царской семьи покоились не под скромными плитами — над каждым был возведен маленький, но роскошный склеп с портретом и именем того, чьи останки лежали под ним. Остановившись у склепа матери Халена, Евгения положила цветы на козырек крыши и, протянув к земле руки, прочитала молитву. Алия шепотом повторила за ней слова, достала дары, которые иантийцы приносили своим предкам: мясо, оливковое масло, мед и вино. Вокруг стояла тишина, лишь шумел ветер в листве, да робко подавала голос невидимая птица. Евгения опустилась на скамью, закрыла глаза.

— Здесь так грустно! Давай поедем домой! — попросила Алия.

Евгения поднесла палец к губам.