На пороге Будущего - Петрова Анастасия Владимировна - Страница 71

Но Рос-Теора не сдавалась. Работы по укреплению города были начаты сразу же, как только стало известно о вторжении неприятеля на территорию страны. Стены, которыми крусы так гордились, на тот момент не смогли бы их защитить. Чем больше город, тем труднее его оборонять, а в Рос-Теоре жило более двухсот тысяч человек, ее улицы разбежались далеко за пределы стен. Теперь все это было разобрано и сровнено с землей, стены укреплены. Крусы и иантийцы создали пять полос защиты. Степная конница останавливалась перед рвами, полными жидкой грязи. Пехота билась у укреплений, обстреливаемая из возведенных повсюду деревянных башен. Великий город был окружен кольцами фортов, башен, траншей. Здания, оказавшиеся внутри этой зоны, были разобраны, и на долгие тсаны вытянулись каменные и деревянные баррикады. Если нападающим удавалось прорвать одну линию обороны, их встречала следующая, и было понятно, что за нею будут еще и еще.

Отряд шедизцев на трех кораблях, взятых в одном из захваченных речных городов, попытался отбить Иантийский мост. Это была отчаянно смелая операция, которая даже в случае удачи ни к чему бы не привела: между шедизцами и столицей Матакруса все равно встали бы тысячи воинов противника. Но им не удалось подняться на мост. С иатийского берега отчалили корабли и после продолжительного боя потопили суда смельчаков. Царь Алекос объявил, что не сожалеет об их гибели. Так будет с каждым, кто осмелится выступить без его приказа.

О смерти Бронка Евгения узнала раньше мужа. Она часто вспоминала, что когда-то не почувствовала гибель Амарха… Но не его ли душа спустилась к ней в облике орла в тот день, когда пришло известие о нем? В этот раз она увидела смерть старого друга ночью накануне его последнего боя, во сне: сребробородый, могучий, он лежал на носилках, которые уносил в море погребальный плот, и его лицо было, как и при жизни, спокойно… Над водою звучал бесконечно длинный речной плач, что поют благородные женщины, провожая мужа в последний путь. «Следом за закатом утекают реки и уносят тебя навсегда. Я тебя простила, отпускаю, и с тобой отныне вода. Я тебя просила оглянуться, я молила: глаза открой! Знаю, тебе будет не вернуться, тебя больше нет со мной. Полечу по небу над рекою, где вступает в море хрупкий плот. Сложу крылья, тихо глаза закрою и паду беззвучно на тонкий лед. Следом за закатом уплываешь, сложив руки-крылья на груди. Я к тебе вернулась — отпускаешь. Я теперь мертва. Подожди!»

Хален послал Алекосу вызов, как велела старинная общая для всех стран традиция: правители могут решить исход войны в поединке, и люди погибшего должны отступить. Но Алекос не принял этот вызов, ведь приславший его не был царем Матакруса. Хален защищал подступы к мосту; Алекос бился дальше, к востоку от Рос-Теоры. Он всегда принимал участие в важных боях, первым устремлялся навстречу врагу, оставляя за собою горы трупов. Бронк был намного ближе к нему, вверенные ему полки обороняли два городка — спутника столицы, и он тоже вызвал царя Алекоса на бой и получил согласие. Хален узнал об этом, когда все уже кончилось.

Сразиться решили в тот же день, к вечеру, на поле близ городка Лима. Сотни офицеров и солдат с обеих сторон стали свидетелями этой дуэли.

Они приветствовали друг друга как равные и оказали все знаки почтения, какие благородные рассы оказывают друг другу перед поединком. Бронк Калидерад не был монархом; он не имел права обещать за свое войско. Он мог лишь предложить свою жизнь противнику, убить его или погибнуть сам. Бронк вышел на поле радостный и тихий. В глазах его светилось одобрение, когда он пожал руку своему врагу — лучшему врагу, какого он мог себе пожелать. Они принесли друг другу клятвы. «Если я погибну, мои воины не станут мстить за мою смерть, — сказал Бронк. — Если же я убью тебя, твое тело принадлежит твоим людям». «Я слышал, в своей стране ты первый после своего повелителя. Потому обещаю тебе: если ты падешь от моей руки, я буду вечно чтить твою память, — ответил Алекос, и ветер с полей развевал его светлые волосы. — А случится так, что ты окажешься сильней, — месть моих людей никогда не настигнет тебя».

Солнце склонялось к земле, уходило в кроваво-красные облака. Узкая речушка петляла по полю, в ее излучине стояли друг напротив друга два высоких, сильных мужа в богатых доспехах, и в воздухе разносился бодрящий аромат раздавленной травы — их офицеры и рядовые в молчании ждали исхода поединка. Солнечные блики играли на длинных мечах, на украшающих щиты металлических полосах, на шлемах и кольчугах. Меч царя пробил доспех Бронка на третьей минуте боя. Он жил еще несколько минут и успел проститься с Алекосом, хотя никто не слышал, о чем они говорили перед тем, как тот закрыл ему глаза. Царь велел иантийцам достойно похоронить его и обещал поставить памятник на месте боя, когда война закончится.

Хален примчался, когда тело Бронка Калитерада уже лежало на погребальном корабле. Его отправили в Киару по реке и через море — так провожают лишь храбрейших воинов. К оскорблениям, нанесенным Алекосом иантийскому царю, добавилось еще одно. Даже три: тот не принял его вызов, но вышел биться с его другом, которого убил. И в довершение ко всему после данной Бронком клятвы Хален не мог напасть на Алекоса, чтобы отомстить.

Впервые Евгения получила от мужа, пусть и на бумаге, полные злобы упреки. Как могла она не предупредить его о скорой гибели лучшего из сыновей страны, горько вопрошал он. Как посмела утаить, что его друг в душе своей настолько был предан врагу, что предпочел принять неотвратимую смерть от его руки вместо того, чтобы сражаться рядом со своим царем?! Что еще она скрывает? «Вы вернетесь», — сказала она на прощанье им троим, и вот один из трех пал и вернется теперь не в свой дом в Киаре, а на кладбище… Чего ему ждать теперь, каких известий? Она не раз рассказывала ему, как читала смерть на лицах больных, так почему она не предупреждает его, своего царя, о предстоящих потерях?!

Евгения плакала и молилась. В ее душе вновь царило смятение: горе сплеталось с ненавистью. Никого еще она не ненавидела так сильно, как Алекоса. Ей вообще не приходилось прежде испытывать это разрушающее душу чувство, которое сейчас жгло ее раскаленным железом. Она желала ему медленной мучительной смерти, и руки сами тянулись к земле, чтобы темные духи услышали это пожелание и взялись его выполнить. Но она не сделала этого, помня, что небо было благосклонно к ней, когда уходило войско. «Верь мне, победа будет за тобой! — писала она мужу, и слезы капали на бумагу, но то были уже слезы любви и надежды. — Небеса были с нами, когда вы втроем стояли передо мной на стене Киары, а воины наши шагали в Рос-Теору. Я видела тогда, что Бронк скоро оставит нас, но как я могла сказать тебе об этом? Это бы тебя убило… Он шел навстречу своей судьбе, он всегда мечтал уйти из жизни красиво. Ничем он не предал тебя; один из лучших сыновей Ианты, он хотел использовать шанс одержать в войне решающую победу. И быть может, он — ее последняя жертва. Пусть я не вижу будущего, хотя могу видеть в нем смерть, но я знаю, я верю, что скоро ты уничтожишь наших врагов. Моя сила с тобой, а она никогда мне не изменяла. Иантийцы не могут проиграть, пока с ними их олуди. Помни об этом и иди к своей победе!»

Все усилия захватчиков оставались безуспешными. Они атаковали укрепления крусов снова и снова, но им удалось взять только два кольца из пяти. Им нужен был мост; но до него нельзя было добраться, не разгромив десять тысяч иантийцев. И все же Алекос пошел на это. Матагальпа никогда не знала сражений, подобных тому, что разыгралось у Рос-Теоры летом 2762 года. Все свои силы — а они все еще были неисчислимы — он бросил на штурм узкой полосы между ведущим в Ианту мостом и городской стеной. Одновременно с этим к левому иантийскому берегу направились все крупные суда, что были взяты в прибрежных матакрусских городах, с тысячами солдат на борту. И так распорядилась судьба, что именно на этот день была назначена операция — удар в тыл силам Алекоса. Пока по обе стороны моста кипел бой, несколькими тсанами выше вторая армия иантийцев переправилась через Гетту. Командовал ею Эрия Рашарад.