Подари мне краски неба. Художница - Гонцова Елена Борисовна - Страница 25

В таком состоянии Тонечка не видела свою дочь никогда. Наташа не хотела ничего объяснять и вела себя как дикая лошадь. Смесь гнева, растерянности, детской обиды нельзя было списать на отрешенно-творческое состояние последних дней, это была новая Татуся, с которой Тонечка прежде не сталкивалась. И эта Татуся была крайне симпатичной, несмотря на весь шум и фантастические предположения.

Все-таки Тонечка была мудрым человеком, она обняла дочь и успокоила, как могла, зная много об этих предметах. Вспышка эмоций — это мост в малодоступное будущее, которое в результате все-таки приближается.

Буря чувств, никак рационально не объяснимых, превращается в поле деятельности. На разрыхленной почве возникает то, что было прежде немыслимо. Вот хоть как эта поездка за границу, столь важная. Тонечка говорила об этом, обнимая Наташу, заодно и прощаясь, потому что отъезд был буквально на носу.

О Владиславе Алексеевиче Наташа молчала как рыба. Тонечка могла подумать все, что угодно, но связать эту вспышку с ним у нее не было никаких оснований.

«Количество закрытых тем становится просто угрожающим, — решительно переменилась Наташа в мыслях, — скоро все станет одной огромной закрытой темой. Вероятно, я взрослею. Завершается пора детской полосатости, жизнь становится таинственной и привлекательной, и не для посторонних глаз».

Отъезд матери и Васеньки в знаменитую швейцарскую клинику был событием эпохальным, имеющим необратимые последствия. Этого не понимал разве что Васенька, но и он чувствовал необычность происходящего.

В аэропорту Наташа поцеловала Васеньку со слезами на глазах, хлюпала носом и Тонечка, и вот эта внешняя плачевность гарантировала, казалось, благополучный исход пуще всех прочих примет и соображений.

«Экономь средства, — наставляла Наташу Тонечка больше по инерции. — Не ввязывайся в авантюры с лишним заработком. Пиши эти придуманные тобой картины, пусть они не будут слишком уж дорогими, ну и ничего, будем экономить, нечего нам гнаться за нуворишами…»

Скоро Наташа осталась одна. В метро было душно, газета, которую она купила на ходу, сообщала о выставках, вернисажах, мелькали знакомые и полузнакомые имена. Забавная картинка изображала Чеширского кота, настолько симпатичного, что Наташа погладила его. В вагоне подземки было много красивых лиц, юные женщины, забавно стриженные подростки, старушенции, с поджатыми губами взирающие на неуместную везде и всюду рекламу ненужных вещей.

«Как все просто, — думала она, — островок стабильности, но, чтобы оказаться на нем, сколько надо претерпеть. — И тут же вспомнила свои сумки, так, показалось ей, сиротливо стоящие в прихожей.

— Даже телефона не оставил. Как я его теперь увижу?

А может, я все выдумала, и не было ни Пскова, ни вечера возле кремля, ни цветов полевых — ничего…»

Она долго брела домой, точно отодвигая часы одинокого ожидания в только что оставленной близкими квартире.

На лестничной площадке было слышно, как заливался телефон в квартире Денисовых. Стремительно вбежав в квартиру и схватив трубку, Наташа даже обрадовалась сначала звонку Антона Михайловича, чувствуя себя в полной безопасности. Но это ощущение мгновенно испарилось, Наташа физически ощутила, как пол уплывает из-под ног.

Антон Михайлович интересовался, как идет работа по изготовлению клише. Наташа подумала, что это какая-то вычурная шутка. Но Антон Михайлович, вообще не отличавшийся особенным чувством юмора, был убийственно серьезен. Она поняла, что оказалась втянутой в игру, правил которой не знала и знать не могла.

В этой игре Наташа из уважаемого и высокоценного специалиста превратилась в потенциальную жертву. Потеря десяти тысяч долларов, еще не выплаченных, была бы самым безобидным моментом. Они потребуют вернуть и так называемый задаток.

Наташа почти уверила себя в том, что клише доставлено по назначению, но платить заказчики просто не хотят. А что она может сделать в такой ситуации? Ничего. Или найти Стаса и постараться понять хоть что-то. Понимать, однако же, не хотелось. Ее точно в грязи вываляли. Рушилось вообще все. Как-то по-глупому она попалась. Стремительно и бесповоротно.

И чувство колоссальной вины, всего на мгновение посетившее ее, парадоксальным образом вернуло силы и даже приметно прибавило их.

— Я не готова вам ничего сказать относительно работы. Только что я проводила свою семью. Знаете, сборы и все прочее.

— Что ж, жду, жду. Надеюсь скоро услышать доброе известие.

— Я перезвоню через пару дней.

— А быстрей не получится? — Наташа услышала, что знакомый баритон приобретает металлические нотки.

— Простите, нет, — ответила Наташа и положила трубку.

«Что делать? Делать-то что?» Она бегала по квартире, совершенно не понимая происходящего. Телефон затрезвонил снова. Наташа не подошла. Было жаль себя, то ли обманутой, то ли несостоятельной в этой истории с загадочным клише.

Оттенок криминальности присутствовал тут с самого начала. Теперь оттенков не оставалось, все было нарисовано черным. В этой определенности ничего обнадеживающего не было. Можно уехать в Швейцарию сейчас же. И пусть все они тут передушат друг друга — Стасы, Антоны и прочие любители живописи и специфической гравюры. Выход виделся один: найти Стаса и припугнуть его. Это было peaлистично, учитывая его патологическую трусость при раздутой наглости.

— Если он еще жив, — сообразила вдруг Наташа.

О бедном Стасе все доподлинно знала Оленька Остроухова, вот к ней-то и двинулась Наташа безотлагательно. Конечно, Оля дура дурой, но душеприказчицей этого скунса она была многие годы.

Та же самая ветка метро выглядела теперь на редкость ужасно. На лицах пассажиров присутствовала печать однообразного уныния или бесчувствия.

Наташа кое-как вытерпела эти пять остановок, чувствуя необъяснимый страх.

Оленька тоже выглядела не очень роскошно.

— Ах, это ты, — нараспев произнесла она, — и снова что-то важное. Случилось. С тобой. И значит, со мной.

Выслушав Наташу и морщась при этом, она ответила, что абсолютно ничего не поняла, но причин для беспокойства не видит никаких. Что Наташка гений, она и так знала. И это единственная реальность на сей день. Что Стас решил, верно, поиздеваться над ненавистным ему Антоном Михайловичем, только и всего. Кто такой этот Антон Михайлович, да никто. Стасик даст ему сто очков вперед. Или двести. Да, потому так все и произошло. Остальные баксики тоже принесет в клювике Стасик. А то и побольше, чем десять тысяч, премиальные добавит.

Наташа испытала острый приступ одиночества. Томная и непринужденно-агрессивная подруга была точно обломком далекого Наташиного прошлого, которое не имело уже места в душе, а так себе располагалось на поверхности, как полный и окончательный казус.

От Оленьки исходил щекочущий ноздри залах французского мыла, диким образом связывающий понятия о чистоте и представления о разврате.

— Ты, Татка, вроде цветущего чертополоха сейчас. Взъерошенная, красивая, в гневе, я так хочу тебе позавидовать, но завидую только себе самой. — Оленька специфически засмеялась, едва показав красивые зубки, и, по своему обыкновению, закачала ножкой.

— Похоже, что в Москве нет для меня места, — облегченно вздохнула Наташа, — хоть это теперь понятно.

А то Москва, Москва, с детства слышу этот несравненный звук. Какое место для меня в Москве, если даже лучшая подруга, звезда замоскворецкая, рядом с которой я всегда чувствовала себя коровой, мне как-то особенно лжет.

— Да никогда ты не чувствовала себя коровой, — парировала Оленька, — это ты лжешь напропалую четыре последних года. Я только подражала тебе, не очень удачно, впрочем. Но кое-чего добилась, как видишь. Так чего же ты хочешь от меня на этот раз? Чтоб я сдала тебе Стаса? Но где гарантии, что он после этого останется живым?

— По-твоему, я схвачу Стасика за горло и задушу голыми руками прямо у тебя на глазах?

— Почему голыми, можешь и в перчатках, — засмеялась Оленька. — Стасик с Толиком дружат, ты забыла?