Подари мне краски неба. Художница - Гонцова Елена Борисовна - Страница 47

Наташа уже ничему не удивлялась.

— Да, — ответила она. — Я не так давно из Пскова.

— Вернулись в Москву, а тут все плохо, совсем плохо. Так? Я не имею в виду быт. Это бывает, именно когда возвращаешься из Пскова либо еще откуда, с намоленной земли.

— Точнее не скажешь, — согласилась Наташа.

— Как вы здесь-то оказались?

— Трамвай привез, — серьезно отвечала она, потому что это было правдой.

— Трамвай везения, — улыбнулся священник, — вы все еще думаете, что вам никто не в силах помочь?

— Уже нет, но боюсь, что помощь понадобится особенная. Честно сказать, даже и не знаю какая.

— А вот вы и подумайте… Вас как звать?

— Натальей.

Она уже была готова рассказать священнику о всех своих несчастьях. Удерживало Наташу только одно: в начале всего, что с ней произошло, коренилась совершенно дикая ошибка.

Ошибка, где-то равносильная преступлению, как она решила по дороге с «Войковской». Вольно или невольно она стала звеном в преступной цепи, и как можно об этом говорить священнику, служителю церкви, она даже представить себе не могла.

Говорить об этом нельзя кому бы то ни было. В том-то все и дело. Ведь знала же, что есть в Москве индустрия фальшивок. Догадывалась, что развернуто это действо прежде всего для чудовищного обмана таких, как она. Наживаются на этом человечки, далекие от искусства и прочих драгоценных ремесел. И неизвестно, что дороже этим брюханам — лишняя пачка банкнот или ужас и падение одураченных по-крупному мазил, считавших себя особо отмеченными. Второе дьявольски дополняет первое.

Паук потирает лапы. Паутина напряжена.

Казалось, что священник догадывался обо всем, что с ней творится. Не одна же она такая, видел он разнообразных барышень ее типа и нрава.

— Я вижу, что внутренне вы многое проговорили сейчас. Так ведь?

— Да, — ответила она облегченно. — Все проговорила.

— Этого недостаточно. Для того и существует исповедь, чтобы тайное, теснящее вас, открыть перед Богом.

— Но ведь этого так много! — вырвалось у нее. — Это просто невозможно вместить в какой-то отрезок времени.

— Для Бога все возможно, — с особенным спокойствием ответил священник. — Тогда сделаем так: вы подумайте, только хорошенько, и постарайтесь обратиться именно к тому человеку, я думаю, что он один, который вам истинный друг.

— Да, — ответила Наташа, — я так и сделаю.

— Есть, значит, такой человек?

— Есть. Боюсь только, что он все еще болен. Он ведь ровесник моего покойного отца.

— Думаю, что он поправился, — ответил священник, глядя ей прямо в глаза. — А если все же потребуется дополнительная помощь… или моя — я вас жду. Только не предпринимайте ничего самостоятельно. Кстати, там гроза начинается. Вы или поторопитесь сейчас, а если не очень спешите, то можете переждать в трапезной. Вас там накормят.

— Спасибо, — ответила Наташа. — Мне все же надо поторопиться.

Священник благословил ее почти неуловимым и стремительным движением, точно нарисовав в воздухе нечто большее пространства вообще.

Гроза начиналась нешуточная. Наташа испугалась, что все может разрастись в чудовищную бурю, потрясшую Москву несколько лет назад. Но ее опасения оказались напрасными. Над Москвой раскрылось гигантское лиловое небо, ветвились молнии, раскатывался гром, но порывы ветра не угрожали ни деревьям, ни крышам, ни людям, стремительно убегающим от грозы.

«Какая-то сухая гроза», — подумала Наташа и обернулась на храм святителя Митрофания. На фоне глубоких и темных небес торжественно сияли купола с чеканными золотыми крестами.

«От одного Андрея ушла — к другому явилась. Какие они разные, эти два Андрея. Священник Андрей, пожалуй, моложе археолога Андрея, но у него есть попадья, поповичи, наверное, имеются. Дело даже не в этом. В другом отношении к жизни и к людям. К миру. Ведь я для него совершенно незнакомый человек. Может быть, и не встретимся с ним никогда больше.

А он тут же взял на себя ответственность за меня. Увидел, что со мной происходит страшное. Ничего не навязывал, но сделал так, что я сама поняла, как мне поступить теперь».

По дороге к метро на нее обрушился совершенно библейский ливень, обычный для июльской Москвы. Она вымокла до нитки, как и тысячи других москвичей в этот час. Не без тайной радости оказалась она на «красной линии» метро, первой московской подземке, и направилась в Сокольники.

Она ехала с ощущением полной безнадежности этого визита. Но все же ни разу не подумала о том, что надо вернуться.

Возвращаться было некуда.

Все знакомые, которые могли бы предоставить на время угол, притом не слишком удивляясь, занимали нишу где-то между Остроуховой и Андреем, со всем разнообразием оттенков. Но это художественное сообщество она теперь определила жестко и точно.

Ждать от них было нечего. Вероятно, они обыкновенно ждали чего-то от Наташи.

Для нее было бы невыносимо увидеть немой вопрос на этих красивых и самоуверенных лицах. Мол, где она, надежда, слава, молодость, любовь?

Перед знакомым подъездом она остановилась. Красивая старая дверь. Красивый старый дом. Сколько прекрасных слов слышала она здесь. Когда это было? Но воспоминания тормозились, как будто стрела времени проявилась вдруг со страшной силой. Наташе показалось даже, что она тащит Бронбеусу ее любимое «Озеро», но выполненное в другой технике и только что. Она даже улыбнулась этой ниоткуда повеявшей свежести.

«В какой бы это новой технике я сделала „Озеро“?»

И тут же совершенно забыла, что старый мастер болен, слаб, одинок.

Она позвонила, услышала мелодичный звук внутри огромной квартиры и замерла. Вдруг он в больнице, в санатории? Что тогда?

Но Бронбеус мгновенно открыл, точно стоял под дверью и ждал ее прихода.

— Я счастлив, я счастлив, — произнес он одно из многочисленных и ненадоедающих сочетаний, какими приветствовал успехи своих учеников.

Что-то достоверно изменилось в квартире старого мастера. Ее точно просквозило свежим ветром.

С грозой, которая продолжала свою мистерию в разных районах города, это связано не было никак. Ни одна буря не смогла бы сорвать паутину с фолиантов, сдунуть пыль со старинных шкафов, до блеска натереть паркет. Вся обширная квартира была освещена, стала по-особенному уютной. На рабочем столе, который в прошлый приезд Наташи был полон неразобранными бумагами, студенческими работами, нераспечатанными письмами, теперь царил полный порядок.

Все было аккуратно разложено, ничего лишнего не наблюдалось вообще, а посреди этого прокрустова ложа, как его звал строгий и насмешливый Бронбеус, неожиданно красовался старинный роскошный письменный прибор из малахита.

На чистом листе бумага с одной-единственной стремительной неразборчивой записью лежала новенькая черная ручка с золотым пером, в которой нетрудно было узнать «Паркер». Окно на балкон было открыто, шторы, каких Наташа не видывала у старого мастера никогда, от своей особенной новизны и легкости вздрагивали при каждом движении воздуха.

На кухне гремели кастрюли, стучал нож о разделочную доску, уже доносился необыкновенный запах вкусной пищи, заставивший Наташу вспомнить, что с самого утра она ничего не ела.

Да и сам Бронбеус был под стать всем переменам в его жилище. Одет он был в льняную блузу, светлую и свежую, в которой походил на древнего грека, отдыхающего от плодотворных распрей с учениками.

Казалось, он только что отполирован или обработан особенно тонким инструментом, снимающим патину и болезненный налет. Он походил на старинный, штучной работы серебряный самовар.

На стеклянном круглом столике возле кресел, где прежде в беспорядке валялись рецепты и всевозможные врачебные направления и рекомендации, Наташа заметила пластиковую коробку, в которой находились какие-то новые, судя по всему, дорогие лекарства. Видимо, Бронислав Бенедиктович всерьез занялся своим здоровьем.

«Наверное, сестра приехала из Кракова», — первое, что пришло Наташе в голову.