Подари мне краски неба. Художница - Гонцова Елена Борисовна - Страница 5

— К чему же я себя готовила, — размышляла Наташа, разглядывая себя в зеркало.

Зеркало отразило похудевшую, осунувшуюся девицу, с темными кругами под глазами, с выпирающими ключицами и испорченными красками и растворителями руками. — Не менее чем к роли профессорской жены, должно быть. Что ж, это вполне понятно. Невольно пыталась скопировать мать. Кстати, надо посмотреть Тонечкин гардероб.

У Тонечки в шкафу Наташа нашла золотистое бархатное платье с открытой спиной, на тоненьких бретельках и с драпировкой на лифе, в которое мать наряжалась единственный раз в жизни, когда отмечали профессорское звание Николая Ильича в ресторане. Немного удлинить разрезы — и вполне сойдет за современное вечернее платье. А цвет этот, Наташа хорошо знала, очень идет к ее оливковой коже, унаследованной от бабушки-гречанки, и к светло-русым волосам с золотой рыжинкой. А к серо-синим миндалевидным глазам — миндалевидный же аквамарин на застежке золотого браслета — единственное украшение в семье, тоже наследство, оставшееся от бабушки. Туфли на высоких каблуках, когда-то купленные матерью к этому платью, оказались немного великоваты, что Наташа, недолго думая, исправила, подложив вату. Бесцветная помада, чтобы губы влажно блестели, легкие бежевые тени — закрыть синеву под глазами, две капельки духов на мочки ушей — больше никакой косметики.

Наташа пошлепала себя по щекам, насильственно вызывая исчезнувший румянец.

— Хороша, — пропела она зеркалу, небрежно перебросив тугую косу на спину, — надо бы косу остричь. Саму себя не нарисуешь — никто не догадается. Только бы Стас догадался на машине приехать. В этой обуви, если не ошибаюсь, не ходят. По крайней мере, я не смогу в ней пройти и десяти метров.

Наташа открыла бабушкин сундук в прихожей, вытащила накидку из темно-коричневой норки. Мех пах нафталином, переливался, блестел.

— Сойдет за манто. — Наташа повертелась перед зеркалом, закутав плечи в накидку. — Мех, драгоценности, ресторан, привыкаю к новой рассеянной жизни. Впрочем, накидка — это уже слишком. Декаданс какой-то.

Она сняла с вешалки длинный, широкий шифоновый шарф:

— Закрыть свои костлявые плечи и этого достаточно. А теперь очень глупо получится, если я буду сидеть, вырядившись, и ждать этого дурацкого Стаса.

Словно в ответ на последнее Наташино заявление, зазвонил домофон, и голос Стаса удивительно правильным литературным языком доложил, что он должен подняться к ней, упаковать полотно. Просили приехать с ним. Поворчав, что абсолютно нелепая фантазия — ехать в ресторан с картиной, хоть и небольшого формата, Наташа уселась, закурила тонкую ментоловую сигаретку и стала наблюдать, как Стас возится с картиной, обертывает ее, упаковывает, обвязывает бечевкой…

— Ты на машине?

— Да, и в машине нас с тобой ждут. Ты же сказала, что не приглашаешь домой. Так что помоги мне лучше, чтобы не задерживать доброго дяденьку.

— А когда добрый дяденька рассчитываться собирается?

— В машине и рассчитается. Тебе бы, милая, повежливей надо быть с партнерами. Тогда и с заказчиками проблем не будет.

В машине было прохладно, сумеречно, стоял густой запах дорогого одеколона.

— Здравствуйте, Наталья Николаевна.

Наташа прищурилась, стараясь, после уличного света, разглядеть в полутьме машины обладателя этого бархатного, хорошо поставленного баритона. Она ожидала увидеть одного из бритоголовых, быкообразных типов, которые, как братцы из ларца, так походили друг на друга. Но рядом с ней на заднем сиденье, куда церемонно посадил ее Стас, сидел элегантный человек лет около сорока, аккуратно постриженный, в дорогом, безукоризненно сшитом костюме и ослепительно белой сорочке.

— Здравствуйте, — Наташа первая протянула руку, — с кем имею честь?

— Антон Михайлович, — был ответ, и мягкая рука слегка коснулась Наташиной. — Простите мне невольную назойливость: Я уполномочен рассчитаться с вами за картины и переговорить о дальнейшем сотрудничестве. Можете получить деньги сейчас и оставить их дома. Здесь, — он протянул Наташе конверт, — девятьсот долларов. Если не хотите возвращаться, не беспокойтесь, шофер будет ждать вас после ужина и отвезет домой. Кроме того, я могу предложить вам аванс, если вы согласитесь продолжить работу.

— Что на этот раз? Левитан, Серебрякова?

— Серебрякова. Сейчас нужно только ваше согласие работать, а все детали мы обговорим за ужином.

Наташа почувствовала, что невольно поддается обаянию этого странного незнакомца, и в почти гипнотическом состоянии кивнула головой.

— Вот и хорошо. — Антон Михайлович достал другой конверт. — Здесь пятьсот.

…В ресторане их встречали. Услужливый официант проводил их к столику в уютном уголке, накрытому на троих. На белоснежной скатерти высились конусы салфеток, яркими пятнами смотрели семга, икра в хрустальных вазочках на нежно-зеленых листьях салата, круассаны, заправленные розовым мясом омаров, все было любовно украшено зеленью, дольками лимона, кусочками сочных овощей.

Наташа любовалась ловкими движениями официанта, разливающего вино в высокие тонкостенные бокалы.

— Французское, — с удовлетворением отметила она.

— Разумеется. Итак, Наталья Николаевна, приступим к переговорам. Для начала расскажите мне, невеже, о вашей любимой художнице. Ваш друг, — Антон Михайлович кивнул в сторону Стаса, зачарованно разглядывающего гастрономическое великолепие на столе, — говорил что-то о двух периодах творчества.

— Зинаида Серебрякова уехала из России в двадцать четвертом году и обратно не вернулась. Произведения так называемого парижского периода почти недоступны, многие из них утеряны. Именно поэтому я сделала третье полотно под парижскую Серебрякову.

— Именно поэтому, дорогая Наталья Николаевна, мы с вами сейчас и сидим за этим восхитительным столом. Сделайте милость, угощайтесь.

Антон Михайлович наполнил Наташину тарелку деликатесами и продолжил:

— Не утаю, что я вами восхищен, и не только я. Ваша последняя работа очень заинтересовала мое начальство, и вам предлагают написать несколько полотен, скажем пять, в стиле этого самого парижского периода.

— Антон Михайлович, дело в том, что писать под парижскую Серебрякову очень дорогостоящий процесс.

— Что вы, что вы, Наташенька, — Антон Михайлович засмеялся, замахал руками, — это совершенно не должно вас заботить. Все необходимые вам материалы, орудия труда, так сказать, мы предоставим. Кроме того, за каждое полотно вы получите шестьсот долларов, независимо от размеров. И еще один вопрос. Стас говорил, что вы прекрасно владеете искусством гравировки. Не могли бы вы, в качестве, так сказать, экзамена, сделать матрицу одного из ценных документов нашей фирмы?

— Для такой работы нужна мастерская. — Наташа сердитым взглядом скользнула по Стасу, сосредоточенно поедающему икру.

— Эта работа на будущее, и она будет щедро оплачена. Впрочем, никакого экзамена и не потребуется. Я верю, что вы способны справиться с самой сложной гравировкой.

Наташа была счастлива. Не важно, что она будет писать под кого-то, не важно, что гравировать ей предложили не произведение искусства, а клише ценных бумаг, важно, что ее заметили и так высоко оценили. Ей нравилось сидеть в этом роскошном ресторане, за столом, уставленным изысканными яствами, с этим обаятельным и еще не старым мужчиной, голос которого завораживал, убаюкивал.

Наташа почувствовала на своем колене под скатертью руку Стаса и хотела было сбросить ее, но голова так кружилась от вина и успеха, а Стас был все-таки старинным приятелем и хоть и не надежной, но все же защитой от обволакивающего, прилипчивого обаяния нового знакомца.

Однако Антон Михайлович, только что говоривший с Наташей, вдруг умолк и прямо посмотрел на Стаса. И Наташа увидела, что взгляд у него холодный и жесткий, и Стас побледнел под этим взглядом. «Да ты штучка», — подумала Наташа и протрезвела.

Провожал Стас Наталью до самой квартиры. Ночь была теплая, луна висела низко над городом, как чудовищных размеров фонарь. «Хорошая ночь для влюбленных», — подумала Наташа и покосилась на Стаса. Но он был задумчив, молчал озабоченно и, видимо, был не склонен к какому-либо флирту.