Подари мне краски неба. Художница - Гонцова Елена Борисовна - Страница 51

Владислав Алексеевич исчез в соседней комнате и тут же явился с букетом полевых цветов в белой глиняной вазе.

— Ух ты, — вырвалось у Наташи. — Это что?

— Конечно, не те же самые цветы, но очень похожи и пахнут так же, — ответил он.

— Но как же вы знали?

— Да я и не знал. Я под утро сходил за цветами. Караулил старушек, которые на ранних электричках привозят эту роскошь.

«Какая-то сказка про заколдованную принцессу, — подумала Наташа, — только принц все еще в тени и как этот принц к ней относится, до сих пор неясно».

— Вы так стремительно убежали из Пскова, — продолжил он, — я думал увидеть вас в монастыре. Не обнаружив вас там, я пошел в общежитие и узнал, что вы отбыли по семейным обстоятельствам в Москву. Пришлось продолжать работу без вас. А жаль.

— Вы шутите, Владислав Алексеевич? — Она спросила не думая, потому что с трудом могла себе представить, как бы все сложилось, не случись несчастья. От этого стало больно и безысходно одиноко.

— Вовсе нет, — ответил реставратор, — какие тут могут быть шутки.

Ей снова показалось, что они как тогда, во Пскове ночью, говорят не о том, но что другой разговор происходит независимо от них.

— А как попал к вам мой фартук с зелеными цветами?

— Вы его забыли, — ничуть не смутившись, отвечал реставратор. — А я его положил вместе со своими книгами. Перед моим отъездом в Москву. А потом уже я забыл вернуть. В общем, мы оба забыли ваш фартук с зелеными цветами.

— Теперь это почти реликвия, пусть он здесь остается. Здесь много замечательных предметов. Пусть станет одним забавным больше.

— Как хотите, — сказал он. — Ведь ваше кредо, если я не ошибаюсь: «Как захотим — так и сделаем».

— Да едва ли уже, что так, — честно ответила она, неизвестно что имея в виду.

Тут же Владислав Алексеевич вступил в прерванный, видать, вчера и до ее прихода разговор с Бронбеусом. Это касалось медицинских препаратов, в которых реставратор разбирался тоже превосходно.

То, как он сидел, как располагал руки, поворачивал голову, да вся его осанка вдруг показалась Наташе знакомой. «Да он же сидит сейчас, как Рахманинов на Страстном бульваре, вот те на. Ничего не понимаю. Я ведь, кажется, отдохнула. Что за видения?»

Впрочем, сходство было несомненным. Наташа вспомнила, как впервые увидела памятник композитору, совершенно не представляя, кто бы это мог быть и отчего он тут расположился.

Она увидела его со спины. Выбравшись из-за деревьев и обогнув пьедестал, перво-наперво она увидела руки, покоящиеся, кажется, на подлокотниках кресла, руки ее совершенно поразили изяществом и мощью. Золотые буквы «Рахманинову» она восприняла уже вовсе спокойно — кому же еще?

И вот туда-то притащится скоро этот негодяй Стас, на Страстной бульвар, где ее ни в коем случае не будет. И она должна поторопиться.

— Наталья Николаевна, — точно вспомнил о ней реставратор. — Москва действует не лучшим образом и на меня. Для вас еще одна сумка с вашими вещами из Пскова. Вы сделали там много покупок, наверное не заметив.

— Действительно, — согласилась Наташа. — Я не успела разобрать тот ваш багаж. Я это все как бы потеряла. Но какое-то барахло я там покупала.

— Отчего же барахло, — изумился реставратор, отреагировав как чужеземец, превосходно знающий русский язык, но в его классическом составе.

— Нет, — ответила она, — не то, что вы думаете, барахло — это здорово, когда из Пскова — тем более. Я и правда в растерянности до сих пор. Все побросала, ничего толком не помню. Вас превратила в верблюда какого-то. Более того, я и сейчас ничего вспомнить не могу. Доброй Зое Егоровне ни разу не позвонила, как там наши телескопчики?

Она тут же набрала номер соседки, обрадованной и встревоженной.

— Наташенька, радость моя, — говорила Зоя Егоровна, — я зашла покормить рыбок, что там с вашей квартирой? Что произошло?

— Не беспокойтесь, Зоя Егоровна, это я затеваю ремонт. А рыбок заберите до моего приезда

— Что я уже и сделала. Не могут же благородные рыбки жить в таком ужасе.

Наташа представила, как та обиженно поджала губы.

— Все будет хорошо, Зоя Егоровна, — весело ответила Наташа и положила трубку.

В маленькой, туго набитой сумке, которую реставратор недавно привез из Пскова, Наташа как после долгого сна обнаружила несколько купленных там книг, замечательный псковский диалектный словарь, альбомы по реставрации, блок сигарет «Голуаз» и тот самый льняной сарафан, в котором она ходила на свидание.

— Вы гений, Владислав Алексеевич, — сказала она, — будет во что переодеться.

Схватив сарафан, она убежала в ванную и тут же сорвала с себя ненавистные остроуховские тряпки, немедленно облачившись в льняное чудо портновского искусства.

— Нужные краски теперь сами придут мне в руки, — заявила она Бронбеусу и реставратору, собираясь на время оставить их и дивясь двусмысленности только что сказанного ею.

— Может быть, Наталья Николаевна, вы возьмете меня с собой в качестве верблюда? — предложил реставратор.

— Нет, — слишком поспешно ответила она, — это дело очень личное. Краски там всякие, грунт, холсты, бумага, я буду стесняться. Это сугубо индивидуальные вещи, да вы же знаете не хуже меня.

— Вам, верно, нужны деньги, — настойчиво продолжал он, — возьмите, сколько надо, потом сочтемся.

— Не откажусь, спасибо.

Наташа взяла протянутые ей доллары.

В задумчивости постояв минуту, она направилась к входной двери.

— Покупки будет неудобно нести в пакетах, возьмите сумку.

И Владислав Алексеевич протянул ей французскую сумку, в которой были привезены ее вещи и книги.

Наташа поблагодарила и вышла, думая на ходу о том, как естественна и трогательна эта забота и как нелепо выглядит она с этим своим враньем.

«Будь что будет, — думала она, — если все получится, как я загадала, то к вечеру и с красками вернусь, и врать не придется, и на выставку поеду».

Оказавшись среди уличной толпы, она почувствовала себя одинокой и заброшенной. План, который она собиралась привести в действие и казавшийся ей безукоризненным, теперь выглядел едва ли не полной ахинеей.

Ключ от мастерской существовал в единственном экземпляре, и, если Стас возьмет его с собой, она просто не попадет в мастерскую. Или она полная дура, или… все-таки разбирается в людях. Стас — педант, и если было сказано, что ключ следует оставлять в тайнике, он так и сделает, вопреки любым его новым построениям.

Но была еще другая сторона той же самой истории. Стас, отправившись на встречу с ней, мог устроить в мастерской засаду. Теперь ничему не приходилось удивляться.

Наташа проявила крайнюю степень осторожности, поднялась на лифте до предпоследнего этажа, на цыпочках приблизилась к тайнику, прислушиваясь одновременно к звукам, которые готова была услышать из-за двери мастерской.

Все было тихо. Ключ находился на месте.

То, что она не ошиблась, уже не радовало. В мастерской могла быть засада. Быстро открыв дверь, она оглядела пространство мастерской, укрыться даже при желании было просто негде. Мастерская была просторным, но открытым, хорошо освещенным помещением, с окнами во всю стену, даже кухня представляла собой открытую нишу в стене, противоположной входной двери, откуда было превосходно видно всю ее нехитрую обстановку — маленький кухонный стол, плиту, холодильник, два табурета, раковину и полку над плитой.

Одну стену в мастерской занимали шкафы, куда хорошо помещались ящики с красками, рулоны бумаги, сложенные мольберты, но человеку, даже маленькому ребенку, укрыться в этих шкафах не представлялось возможным. Возле другой стены стоял старинный салонный диванчик на высоких гнутых ножках, да посреди комнаты большой дубовый стул, несколько легких полок в простенках между окнами да старенький печатный станок неподалеку от двери — вот и все убранство.

На всякий случай Наташа замкнула на задвижку дверь в туалет и оставила открытой входную дверь, чтобы слышать ход лифта или шаги на лестничной площадке.