Подари мне краски неба. Художница - Гонцова Елена Борисовна - Страница 58

Два голоса, которые вплелись нечаянно в ее сонные размышления, показались ей знакомыми. Она не стала уточнять для себя — кто говорит, и говорят, кажется, о ней и ее оригинальных картинах.

— Эта работа мне известна… Да, она приобретена одним пражским коллекционером. У него превосходное собрание. А та, что вы имели в виду раньше, да-да, горный источник, это она, вероятно, подобрала на Урале, он в Брюссельском музее. Никто не верит, что автор — ослепительно молодой человек, — произнес молодой голос ровно и размеренно, как на лекции.

— Всего набирается три десятка, — вступил голос пожилого. — Бедная, она даже не знает… Стокгольм, Тель-Авив, Париж, Вена… Я-то, честно говоря, только подозревал, что ты причастен к покупке ее картин. Я припоминаю чудесную работу, которую она долго поправляла, признаюсь, я был чрезмерно строг с ней в то время, но так было надо. Сова, горная речка, длинные саблевидные стебли…

— В Дании, — ответил насмешливо молодой голос. — Видите, какова экспансия нашего юного дарования.

Сейчас экспансия обратилась в сторону сна, — сказал старший.

— Мы с вами не знаем, что она пережила. При ее воображении это колоссальная тяжесть.

— Воображение тут может сыграть спасительную роль…

— Будем надеяться…

— А самые ранние ее работы — в Петербурге, на Фонтанке…

«Чижик-пыжик, где ты был? На Фонтанке водку пил…» — почудилась Наташе полудетская-полухулиганская песня.

Утвердившись в мысли, что ей снится детский сон, Наташа ходила по нему, как внутри чистого псковского леса, заглядывая в самые неожиданные уголки.

Ей снились собственные картины. Те, что давно потерялись, запропастились, исчезли, совершенно ею забытые за течением дней, те, что она начинала писать и бросала, выстраивая иные планы, хватаясь за иные темы. Во сне она думала о том, что слишком много написала картинок, что это от беспомощности перед всем, что страстно хотелось запечатлеть. О том, что искала какой-то ход, который мог бы стать ей опорой в фантастическом движении нигде.

Снилось то, что она изобразила вчера, только вместо фантастического алконоста и сирина, которого она приписала где-то сверху, она вдруг увидела какую-то собственную вариацию на тему картины «Девушка и единорог» и снова крепко уснула.

Теперь ей ничего не снилось, она точно оказалась в огромном пустынном и светлом пространстве, отчасти напоминающем белую ночь, но без башен, мостов и крепостных стен.

«Это одиночество мое, — думала она, — ведь все мои мысли, картины, движения — это только я и больше ничего.

Это никак не относится к миру, к людям, к заботам мира. Настоящие художники несли в себе зерна будущей жизни, на них тяжестью ложилась Благодать, то, что недоступно мне».

«Спи, бедная странница», — услышала она добронравный голос ниоткуда и проснулась.

Было за полдень. Поначалу она увидела все черным и зеленым, сообразив, насколько ужасно положение, в котором она оказалась. Но дом, который она обводила теперь глазами, как испуганная птица, говорил ей о чем-то другом. Сознание ее было разделено незримой чертой на две равные половины.

«С этим надо что-то делать, — подумала она, — проклятая двойственность, все из-за нее…»

Она представила предстоящий разговор с Тонечкой и ужаснулась еще сильнее. Не только сама поставила себя под удар, но и ввергла семью в совершенно безысходное состояние. Как видно, бандиты не только не перестанут охотиться за ней, но примутся за это с новой силой, причем какие-то другие, совсем страшные. И все из-за какой-то странной безделушки, которую никто не может найти и о которой она сама уже не имеет никакого понятия.

В голове от прошлого вечера застряли несколько диковатых понятий — «информационная война», например. Она стала ее жертвой, как сама догадывалась.

В Москве только что прошел дождь, за окном сияло солнце, вились птицы.

Она автоматически включила маленький телевизор, чтобы узнать на всякий случай сводку погоды. Представлялось, что придется носиться где-то очертя голову, например ехать в Переделкино за спрятанными деньгами.

Смутно помнилось о том, что находится под домашним арестом. Как же она поедет?

Телевизионная установка, как важно называл телевизор Бронбеус, словно продемонстрировала Наташе часть ее сна, с пожаром, хаосом, тотальным разрушением.

Случайно она попала на телеканал, специализировавшийся на криминальных сюжетах.

«В районе санатория Никольское-Трубецкое на даче некоего Анатолия Сигизмундовича Парфенова этим утром велись настоящие боевые действия. Две конкурирующие бандитские группировки, как видно пытавшиеся договориться миром, не нашли общего языка и к семи часам после ожесточенной перестрелки, закончившейся ужасным пожаром, практически уничтожили друг друга».

Ничто не могло так поразить Наташу, как пепелище, которым стала в несколько часов знакомая ей усадьба Парфенова, жениха Остроуховой. Где были они сами в это время и случайно ли усадьба стала ареной жестокого сражения, телевидение не сообщило, обещая вернуться к этой теме через несколько часов.

На прощание камера показала маленькую калитку в уцелевшем от огня заборе, через которую Наташа дважды спасалась бегством. Казалось, что бегством спасался при ее помощи кто-то и сегодняшним утром.

Наташа переключилась на другой канал. Через несколько минут она знала о происшествии намного больше, но с какой-то другой, юмористической, что ли, стороны.

Совсем молодой следователь по особо важным делам, аккуратно придерживая над головой зонт, ровно и насмешливо говорил о том, как он задержал одного из бандитов, пытавшегося скрыться с ценным багажом, похищенным на даче, охваченной пожаром, который возник в результате перестрелки.

— Деться ему было некуда. Калиточка в мощном заборе — единственный выход. Нами еще несколько дней назад была заснята эта дача как предмет возможного интереса. Я и мои ребята, в частности наш замечательный Алексей, — следователь показал в сторону молодого человека, загородившего ладонью камеру, повернувшуюся было в его сторону, — расположились по эту сторону ручья. И этот голубчик прямо вышел на меня. Вот как вы сейчас. И был столь же удивлен. К сожалению, больше разбегаться было некому.

— Что же было похищено?

— В интересах следствия и наших с вами общих интересах мы не станем сейчас говорить об этом. Скажу только, что в данном случае мы столкнулись с хорошо организованной группой фальшивомонетчиков и похитителей художественных ценностей. Дача находилась под наблюдением, и мы знали, что на втором этаже хранится целый ряд живописных шедевров. К сожалению, пожар уничтожил их.

— Было обнаружено большое количество фальшивых долларов и несколько ценных бумаг известной французской фирмы, которые, скорее всего, предполагалось использовать как образцы для изготовления фальшивок. К сожалению, в перестрелке погиб офицер милиции Киргуев, случайно оказавшийся в центре бандитской стычки.

Наташа максимально уменьшила звук и затаила дыхание. Но больше ничего узнать не удалось.

Криминальные новости сменила полукриминальная реклама.

«За усадьбой велось наблюдение. Это Али? Не со спутника же следили за перемещениями этих уголовников. Нет, что-то не то. Шедевры поглотило пламя. Одно это замечательно. Парфенов и Ольга убиты? Но о хозяевах было бы сказано в первую очередь. Не Парфенов же пытался бежать с какой-то кладью через ручей. Могла ли матрица оказаться там? Если велось наблюдение за усадьбой, не обошли вниманием и мастерскую? Нет-нет, я пересолила».

Наташа тихонечко набрала телефонный номер квартиры Остроуховой и услышала порцию брани в свой адрес, настолько приземленной и утилитарной, что едва не расхохоталась.

— Все из-за тебя, черт бы тебя побрал совсем, — сразу же обрушилась на нее Оленька, как будто разговор идет давно. — Жалко тебе стало картинок своих долбаных. Дарование принадлежит не тебе, могла бы поделиться. Что тебе стоило, мазилка ты картонная? Убыло бы от тебя, да-а-а? А я-то, дура, всячески тебе помогала. Топить надо было тебя, топить безжалостно. Знаю, что ты презирала меня. Профессорская дочь. А мой дурацкий отец всего лишь заведующий базой. А теперь у меня нет ничего: ни жениха, ни дома, ни хрена. Толик чертов сегодня ночью удрал в Испанию, козел. Он бросил меня. Из-за тебя.