Синий мир
(Фантастические рассказы и повести) - Тупицын Юрий Гаврилович - Страница 45

Дверь распахнулась, и в кабинет вошла Лена с подносом в руках. На подносе стояла бутылка коньяка, тарелка с тонко нарезанным лимоном, розетки с сахарной пудрой и три маленькие, сверкающие затейливой резьбой рюмки. Поставив все это на стол, Лена сказала с улыбкой:

— Я думаю, рюмка коньяка не повредит вашим мужским делам. Верно, Сережа?

И она непринужденно положила свою белую изящную руку на плечо моего друга.

— О, «Двин», — говорил между тем Гершин-Горин снисходительно-восторженным тоном знатока, разглядывая бутылку на свет, — я и не знал, Леночка, что у нас в доме есть такой чудный коньяк!

— Деловым мужьям и не полагается знать всех секретов дома, — невозмутимо ответила Лена и сняла руку с плеча Сергея. — Я пойду, не смею мешать вашим делам. — Она улыбнулась всем и никому в отдельности и вышла, оставив после себя пряный аромат дорогих духов.

Гершин-Горин проводил ее взглядом, мельком глянул на Сергея, ловко налил три рюмки коньяка и, проговорив «прошу», взял одну из них, Сергей взял другую, я третью. Я держал рюмку в руке и медлил. Мне почему-то хотелось посмотреть, как выпьет коньяк Гершин-Горин. Он не заставил себя ждать: медленно, смакуя каждый глоток, опорожнил рюмку, ухватил двумя пальцами ломтик лимона, обвалял его в сахарной пудре, ловко бросил в рот и, облизав полные губы, причмокнул ими от удовольствия. Поймав мой взгляд, Гершин-Горин непринужденно подмигнул, усмехнулся, вытер белоснежным платком губы и поднял на Сергея внимательный взгляд:

— Итак, слушаю вас, Сергей Владимирович.

Гранин, успевший покончить с коньяком, не торопясь, поставил рюмку и откинулся на спинку стула.

— Мне хотелось бы знать, Борис Израилевич, — что известно психиатрам о внутреннем механизме безумия?

Рука Гершин-Горина, тянувшаяся с платком к карману, замерла на полдороге.

— То есть? — переспросил он.

Сергей улыбнулся.

— К сожалению, я могу лишь повторить вопрос. Знаете, как говорят англичане, я сказал то, что я сказал.

— Так, — неопределенно протянул Гершин-Горин и спрятал платок в карман, — какое же конкретно заболевание вас интересует?

— Да, честно говоря, я бы послушал обо всех, о которых вы можете рассказать.

— Так, — снова протянул Гершин-Горин и насмешливо прищурил свои красивые глаза, — а скажите, уважаемый Сергей Владимирович, за коим бесом вам это понадобилось?

— Что может быть естественнее желания расширить свои знания? — невинно ответил Сергей.

Гершин-Горин чуть улыбнулся.

— Если хотите получить обстоятельный ответ, давай-те начистоту, Сергей Владимирович.

И Сергей засмеялся.

— Если вы настаиваете!

— Только в интересах дела!

— Хорошо, я буду откровенен.

Сергей ненадолго задумался, а я сделал легкое предостерегающее движение, мне почему-то боязно было доверять тайну Шпагина этому… леопарду.

— Я буду откровенен, — повторил Сергей, — суть дела выглядит следующим образом: у некоторых вычислительных машин достаточно сложной и совершенной конструкции обнаружились такие погрешности в работе, которые при желании можно истолковать в психологическом, более того, в психиатрическом плане.

— Как сумасшествие? — резко спросил профессор.

— В этом роде.

— Так, — констатировал профессор.

Он налил себе рюмку коньяка, залпом выпил и небрежно бросил в рот ломтик лимона.

— Так, — невнятно повторил он, посасывая лимон и морщась от кислоты.

Поднявшись со стула, он прошелся по кабинету и остановился перед Граниным.

— Может быть, мне и не следовало говорить об этом, — раздельно произнес он, — но догадываетесь ли вы, что психические ненормальности машин — это блестящее научное открытие?

Я насторожил уши. До сих пор история с логосами представлялась мне лишь печальным недоразумением.

— Не совсем, — неопределенно ответил Сергей.

— Я так и думал, — вздохнул Гершин-Горин и, смакуя каждый звук, сказал в пространство, — машинное сумасшествие! А, каково звучит?

Он резко повернулся к Сергею.

— Понимаете ли вы, что это настоящий переворот в психологии и психиатрии? Моделирование психических заболеваний, анализ их функционального существа, разработка принципиально новых методов лечения, перевод всей психиатрии на математический язык, О, голова идет кругом! Я вижу четкие контуры новой науки!

— Так уж и науки, — подзадоривая, усомнился Гранин.

— Именно науки! Что бы вы сказали в недалеком прошлом о гибриде биологии с техникой? Нелепица! Ублюдок! А сейчас это полноправная и авторитетная наука. Теперь на повестку дня встает вопрос о создании нового гибрида — гибрида высшей кибернетики, психологии и психиатрии.

— Психокибернетики? — подсказал Сергей.

— Ну, — поморщился Гершин-Горин, — неэстетично и прямолинейно. Скажем так — психоника. Каково звучит? Впрочем, ближе к делу. В какой же все-таки форме проявляется сумасшествие машин?

— Один старый психиатр установил шизофрению, но оказался махровым консерватором и наотрез отказался от дальнейшего сотрудничества.

— М-да-а, — удовлетворенно протянул Гершин-Горин, — я от сотрудничества не откажусь. Итак?

Я не понял, что значит это «итак», а вот Сергей сразу сообразил.

— Хорошо, — медленно произнес он, — можете считать, что такое сотрудничество вам предложено.

Гершин-Горин глубоко вздохнул и очень серьезно сказал:

— Уж кому-кому, а вам-то я верю, Сергей Владимирович. Даже на слово.

Прохаживаясь по кабинету, Гершин-Горин говорил профессионально-суховатым тоном, отчетливо выговаривая каждое слово, словно читал лекцию:

— Откровенно говоря, не стоит возлагать слишком большие надежды на психиатрию и психиатров. Мы, психиатры, не столько ученые, сколько знахари и колдуны. Я говорю вполне серьезно. Если хирурга сравнить с современным инженером, то терапевт будет выглядеть кустарем, работающим в плохонькой мастерской, а психиатр — алхимиком. Алхимики наугад смешивали разные вещества в надежде получить философский камень, а мы также наугад применяем самые различные средства, надеясь на излечение больного. Мы, голые эмпирики, работаем по существу вслепую. Чтобы стать зрячими, нам не хватает того самого знания, за которым вы пришли сюда — знания внутреннего механизма безумия.

Не знаю почему, но мне все время хотелось противоречить Гершин-Горину. До поры до времени я сдерживался, но теперь не выдержал.

— По-моему, вы сильно преувеличиваете беспомощность психиатрии, — заметил я.

Гершин-Горин насмешливо взглянул на меня. Когда он этого хотел, физиономия у него была очень подвижной и выразительной. Вот и теперь его усмешка выразила примерно следующее: «Милый мой! Коего черта мне, профессору психиатрии, вы толкуете об этой науке? Экий же вы самонадеянный болван!» Однако вслух он сказал мягко и снисходительно:

— Было бы ошибкой считать, что мы слепы совершенно. Психиатрией накоплен колоссальный эмпирический материал. Не чужды мы и некоторых теорий, — Гершин-Горин опять усмехнулся. — Например, мы отлично знаем, что такое травматическая психиатрия. Мы умеем сознательно лечить психиатрические заболевания инфекционного характера: последствия сифилиса, энцефалитов, лихорадки и т. д. Недурно мы разбираемся в незначительных отклонениях от стереотипа, скажем, в различного рода неврозах и истериях. Но если подсчитать зрячее поле нашей деятельности, то оно составит не более 50 % всей площади психической равнины. Другая же половина, в том числе и пресловутая шизофрения, для нас девственно темна. Мы применяем те или иные методы лечения лишь потому, что они дают желаемый эффект, лечение таких заболеваний, кстати говоря, отличная модель «черного ящика». Конечно, психиатры отнюдь не чужды некоторых вольных гипотез. Однако, чтобы превратить их в настоящие теории, нам не хватает главного — знания того, что собою представляет безумие в чистом виде, при полноценном с физиологической и морфологической точки зрения мозге. Мало того, что мы не знаем ничего о болезненном сознании, о безумии, мы плохо представляем себе, что такое сознание полноценное, что такое простая вульгарная мысль.