Одна беременность на двоих (СИ) - Горышина Ольга - Страница 21

Аманда ничего не ответила, и мы начали возвращаться к машине. Вдруг она обернулась и помахала кому-то рукой. Она помахала чайке! Ну, наверное, писатель Ричард Бах тоже был немного не в себе…

Аманда села за руль, аккуратно пристегнула ремень, расправив вокруг животика, и выехала на дорогу. Я включила музыку, чтобы наше молчание перестало быть неловким. За последнее время я разучилась болтать о пустяках. Вернее, обсуждать глупости с Амандой, потому что она теперь встречала их с каменным лицом и смотрела на меня так, будто я была минимум на десять лет младше. Я не могла говорить только об учёбе или беременности, поэтому все разговоры свелись к самому нейтральному и насущному — к еде, за что мне доставалось по полной. Поэтому сейчас, когда поняла, что три-четыре часа не выживу на съеденной булке, я стойко смолчала. Ну в гей-районе хотя бы хот-доги должны продаваться, это же так символично…

— Ты чему там улыбаешься? — спросила Аманда.

И в боковое зеркало я действительно увидела свою улыбку: вот дура-то…

Вечерело. Рабочий день закончился, и теперь можно было только учиться трогаться с места и тормозить. Я предложила бросить машину на первом же крытом паркинге и пойти пешком. Это казалось единственно разумным решением. Пусть я и выросла в маленьком городке, но совершенно не сохла по большому городу. Впрочем, Сан-Франциско мегаполисом не был и в сравнение не шёл с Лос-Анджелесом. Это просто большая деревня, в которой мало того, что всё жутко дорого, так ещё и на холмах нереально припарковаться. Море грязи и нищих — прямо «Двор чудес» из романа Виктора Гюго. Даже без летней жары от мусорных баков, выставленных на узких улочках, которыми мы срезали дорогу до Кастро, воняло так, что можно было задохнуться. Аманда затыкала нос, и я была готова сделать то же самое, хотя моё обоняние и не было обострено беременностью.

Наверное, я навсегда останусь деревенской девочкой и буду с ужасом взирать на спящих на улице нищих, подпирающих спиной мусорные баки, и в нерешительности толкаться подле перегораживающего узкий тротуар вонючего грязного старика… Наверное, старика, хоть его лицо кто-то заботливо прикрыл газетой. И это на людной улице. Господи ты боже мой, насмотришься на такое, и проблемы с отсутствием утренней пробежки кажутся такой глупостью…

Аманда шла медленно и молчала. О чем мы могли говорить? Мы успели обсудить свои финансы, когда при въезде в город дали попрошайке пять баксов. На перекрёстке их собралось несколько человек. Они прохаживались вдоль машин, стоящих на светофоре. Окно мы закрыть не успели, и нам действительно стало страшно. Больше страшно, чем противно. Аманда прошептала, что если мы не дадим им сейчас денег, они проклянут её ребёнка, как делали в средние века нищие старухи… Свихнуться здесь можно и не будучи беременной. Ездим в город за культурой, а в довесок получаем фунт говна!

Наконец мы вышли на перекрёсток Маркета и Кастро, где уже, похоже, несколько минут трамвай вежливо пропускал разряженную галдящую толпу, которая не желала заканчиваться. Костюмы некоторых парней состояли из тёмной футболки с надписью: «Натурал!» Аманда не удержалась и спросила одного, не страшно идти ли в такой футболке в район геев? На что тот со смехом ответил, что только в таких футболках и надо ходить!

Стемнело и стало красиво. Городская грязь исчезла, осталось лишь раскрашенное огнями фонарей и вывесок безумие старого города. Тёмно-жёлтые зебры-переходы особенно ярко выделялись в свете фонарей, который играл в листве деревьев, делая их неестественно зелёными. Я смотрела на народ. Впереди шёл парень без костюма, зато нёс под мышкой чау-чау, украшенную бантом в виде подсолнуха. Перед ним бежала невеста, но когда она обернулась и приподняла фату, я поняла, что то был жених. Вместе с народом увеличилось и количество полицейских. Копы держались стайками и весело улыбались, помогая регулировать движение, когда слишком много народа желало перейти улицу в одном месте.

Народ спешил сфотографироваться с парнями, разодетыми как бляди с Пляс-Пигаль — они были действительно хороши в коротких чёрных платьицах с корсетами, сапогах-ботфортах, париках, с накладными ресницами и ярко-красной помадой. А мне лично захотелось сфотографироваться с такого же вида пятидесятилетними мужиками, костюм которых дополняли их естественные огромные бороды. Но я не посмела достать телефон, чтобы вновь не показаться Аманде ханжой, воспринимающей прогулку по Кастро, как поход в зверинец.

Я старалась вообще не улыбаться. Даже мальчикам, разодетым девочками, хотя они настойчиво махали платочками с балкона. Я уставилась на импровизированную эстраду, где кто-то кривлялся в образе Леди Гаги… Потом нас обошли высокие ребята с круглыми задницами, весь костюм которых составляла надетая на голое тело футбольная защита.

— О, Хот Куки! — завизжала мне в ухо Аманда, и я обалдела от такого сравнения. — Я уже отсюда запах выпечки чувствую. Идём!

Я выдохнула и отругала свой извращённый мозг. Мы протиснулись к витрине, содержание которой хотелось проглотить за раз. Уставшая девушка за прилавком выжидающе поглядела на нас, и Аманда стала тыкать в каждое печенье и набрала целый кулёк. Я же открыто пялилась на висящие за спиной девушки красные бикини мужского размера и на стену, увешенную фотографиями мускулистых парней в этих самых экспонатах.

— Заметила, что девушек на фотках почти нет? — спросила Аманда, когда мы вернулись на улицу. — Просто геи не так стесняются своей ориентации, как лесбиянки.

— А продавщица была девушкой?

К счастью, Аманда успела откусить половину первого печенья, и я воспользовалась естественной паузой, чтобы затушевать свой вопрос:

— Мне кажется, что девушки вообще не выставляют чувства напоказ. Им не надо в парней для этого переодеваться! Да и со времён Ив-Сен Лорана брюки на женщине не вызывают удивления. Я совершенно не понимаю необходимости парней переодеваться в женское платье? Мне не смешно.

— Им самим смешно. У них праздник. Им вообще плевать, что о них думают такие, как ты!

Слишком быстро Аманда справилась с печеньем. Я промолчала. К чему развивать тему дальше? Она уже давно поставила на мне клеймо. И всё же я не пялилась ни на кого с таким ужасом, как случайно забрёдшая сюда пара стариков, в чью молодость такого просто не могло быть.

— Аманда, — я не знала, зачем это сказала. — А ты сама смогла бы поцеловать девушку при всех. Вон как тот парень, подаривший только что другому цветы?

Аманда смахнула с губ крошки от печенья и шагнула ко мне.

— Да спокойно!

Её руки обвились вокруг моей шеи, а сладкие от печенья губы коснулись моих губ. Это не был лёгкий поцелуй приветствия. Это был настоящий поцелуй, на который тело тут же отозвалось, не дожидаясь стимула от мозга, впавшего в ступор. Руки сами легли на талию Аманды, но как только я почувствовала затянутым платьем животом её голый, вылезший из-под футболки, бугорок, захотела отстраниться, но Аманда держала меня слишком крепко. Её пальцы проскользнули под мои искусственные волосы, разрывая их подобно гребешку. В ответ я принялась наглаживать её втянутый позвоночник. Язык Аманды скользнул по термопластику, и это стало концом сказки. Она отстранила лицо, продолжая удерживать меня за шею, и сказала как-то совсем томно:

— Я говорила тебе, что со вставной челюстью противно целоваться.

Я ничего не ответила, да и не смогла бы — ответ потонул бы в шквале аплодисментов, которые были адресованы, оказывается, нам. Громче всех аплодировали выстроившиеся вдоль лимузина диснеевские бородатые феи. Аманда раскланялась на все четыре стороны и потащила меня дальше.

— Если бы не твои дурацкие клыки, мы бы лучше сыграли!

В ушах продолжало звучать слово «противно». Только мне противно не было. Противно было Аманде. Главное, чтобы она не откомментировало моё желание поцеловать её, как ту мою неудачную попытку успокоить её на диване. Я не хотела этого поцелуя. Я ведь просто спросила!

Глава шестнадцатая "Предложение Аманды"