Дети Йеманжи - Туманова Анастасия - Страница 12

– Ты родила себе дерьмо и собрала в подол чужое! Они все – подонки, все до единого! Не только этот! Твой старший ещё пятнадцать лет назад ничего не стоил! Приходил побираться к отцу! Да, побираться! Тайком от тебя! Что – ты не знала этого? Не знала?! Брось, ты же сама посылала его! Будь ты проклята, шлюха, побирушка, набитая дура! Ты всё заслужила, всё, всё! Всё!

Послышался удар брошенного на стол айфона. Нервный стук удаляющихся шагов. Ошеломлённая Эва постояла ещё немного. Затем потихоньку отошла от двери. Сердце гулко стучало в висках. Ни разу за все свои восемнадцать лет она не слышала, чтобы мать так кричала. «Кто же это позвонил ей? Кто?..»

В «Ремедиос» Эва примчалась, не чуя под собой ног от беспокойства. Но к началу занятий Ошун не пришла. Студенты были удивлены: никогда прежде их натурщица не опаздывала. Сердце Эвы забухало, как отбойный молоток. Она достала краски, бумагу, раскрыла мольберт. Но волнение мешало дышать, и через пять минут Эва, извинившись, выскользнула из студии на улицу.

И сразу же увидела Ошун. Она стояла у края тротуара, и её обнимал молодой мулат с дредами до плеч. Он сидел на чёрно-красном мотоцикле, который показался Эве знакомым. Озадаченная девушка приблизилась – и вдруг поняла, что мулат вовсе не обнимает Ошун, а держит за шею жёстким захватом, а в другой его руке – узкое лезвие.

Эву словно окатило кипятком. Заголосив во всё горло: «Отойди от неё, скотина!!!» – она набросилась на парня, вцепилась в его сильную, словно налитую каучуком руку и впилась в неё зубами. Мулат, зло выругавшись, отшвырнул Эву так, что та, не удержавшись на ногах, упала на мостовую, – но зато Ошун удалось вырваться. Она, как кошка, отскочила от мотоцикла и, взмахнув сжатыми кулаками, пронзительно закричала:

– Вы сошли с ума! Вы все! И Оба, эта жирная дура! И Эшу! И ты! Я же шутила! Шутила, просто шутила! Неужели она не поняла?! Неужели вы все не поняли?!

– Не прикасайся к ней! – завопила и Эва. Мулат мрачно, без капли испуга скользнул по ней сощуренными зелёными глазами. Мельком Эва отметила, что он невероятно красив. Затем парень что-то тихо и жёстко сказал Ошун (Эва не расслышала его слов), сложил и сунул в карман нож, прыгнул на мотоцикл – и унёсся прочь, в зыбкое, дрожащее марево раскалённого города.

Эва бросилась к подруге:

– Ошун! Ты цела? Что он тебе сделал? Кто это?

Ошун сидела на тротуаре, обхватив голову руками и мерно раскачиваясь взад и вперёд. Чёрные кудри скользили между её пальцами, шевелясь, как живые. Эва торопливо уселась рядом, обняла подругу за плечи. Та подняла голову. Губы Ошун были закушены добела. Из-под дрожащих ресниц бежали слёзы.

– Ошун! Да что же это такое! Я вызываю полицию! – Эва выхватила из сумочки телефон.

– Нет!!! – хрипло вскричала подруга, хватая её за руку, – Нет! Нельзя! Не надо!

– Но как же… – беспомощно начала Эва. Ошун вскочила, осмотрелась.

– Пошли отсюда! Да скорей же, Эвинья! Остальных мне только не хватало…

Не дожидаясь, она бросилась прочь. Вскоре её жёлтое платье уже мелькало на перекрёстке. Не задумываясь, Эва помчалась следом.

На трамвае они добрались до пляжа, где ещё вчера так беззаботно купались и объедались мороженым. Солнце скрылось, затянутое тучами. От жары не осталось и следа. Океан был серым, холодным. Волны, – высокие, полные угрозы, – вздымали увенчанные пеной головы и с тяжким грохотом обрушивались на берег. Ошун сбросила платье, оставшись в золотистом купальнике, и ничком бросилась на песок. Донельзя встревоженная Эва присела рядом.

– Ошун… дорогая… Кто был этот парень? Что он хотел от тебя?

Подруга не отвечала. Ветер, налетающий с моря, шевелил её волосы. Эва осторожно погладила Ошун по плечу. И внезапно поймала себя на мысли, что согласилась бы на всё – даже на нападение незнакомого бандита с ножом – лишь бы быть хоть вполовину такой же красивой, такой весёлой, такой лёгкой…

«Почему Ошун такая – а я нет? – внезапно подумалось ей. – Почему меня никто не любит? Никто, кроме бабушки, но она уже умерла… Что со мной не так?..»

– Ты рехнулась, дорогая, разве можно такое думать? – проворчала Ошун, рывком садясь на песке и отбрасывая с лица волосы.

– Что?.. – потрясённо переспросила Эва.

– Ничего! Ты дура! А твоя мамаша – просто сука! Она не любит никого на свете, и ты здесь вообще ни при чём! Перестань сходить с ума, Эвинья: твоя шлюха-мать того не стоит! И ты вовсе не одна, уж поверь мне! – Ошун криво усмехнулась, погладила Эву по плечу. – Скоро ещё собакой взвоешь от этих засранцев! О-о, я-то знаю!

– Я что – говорила вслух?.. – помолчав, осторожно спросила Эва.

– Конечно, – помедлив, улыбнулась Ошун. И, глядя в её заплаканные, вспухшие глаза, Эва поняла, что подруга врёт. И по спине холодными коготками снова пробежал страх.

Ошун села на песке, подстелив под себя измятое платье, обхватила руками колени и уставилась на море. Она уже не плакала – но спокойное отчаяние на её лице напугало Эву ещё больше. Она вдруг подумала о том, что до сих пор ничего не знает о своей подруге. Где живёт Ошун, кто её родители, чем подруга занималась до того, как стала натурщицей в «Ремедиос» – ни о чём этом они никогда не говорили…

Ошун тем временем пристально разглядывала своё предплечье. Эва проследила за её взглядом и вздрогнула: на шоколадной коже подруги надулось тёмное пятно величиной с большую монету. Оно было похоже на укус насекомого.

– Тебя кто-то укусил?

Ошун, не ответив, вскочила и кинулась к морю. Эва не пошла за ней и сидела около получаса, просеивая песок сквозь пальцы и глядя на то, как подруга стоит по колено в воде и налетающие волны раз за разом окатывают её с головой. Это было похоже на какой-то странный разговор с невидимым собеседником, и Эва чувствовала: вмешиваться не стоит.

Наконец, Ошун вернулась: мокрая с головы до ног, с убитым лицом. Когда она села, почти упала на своё скомканное платье, Эва увидела ещё два вспухших укуса: на спине, между лопатками, и на шее. Ещё недавно, когда Ошун убегала к воде, их не было!

– У тебя ещё два…

– Я знаю, – Ошун подняла голову. Долго, пристально смотрела в лицо Эвы полными слёз глазами. Когда та уже встревожилась всерьёз, тихо сказала:

– Умоляю тебя, дорогая: отыщи Оба. Отыщи эту дуру. И скажи своему брату, что я не хотела этого, чёрт возьми! Оба не сделала бы так, если бы не Эшу! Он виноват во всём! Он, а не я!

– Ошун! – завопила Эва, умирая от страха. Она была уверена, что подруга сходит с ума, или же накурилась маконьи[25], или мастерски морочит ей голову, или… – Опомнись! У меня нет никакого брата! Эшу… Оба… Это же имена ориша!

– О! А говоришь, что не знаешь, – криво усмехнулась подруга. Придвинувшись, взяла в мокрые, холодные ладони лицо Эвы. – Я хотела всё сделать сама, но теперь не успею. Передай Эшу, что он – сволочь! Просто сволочь, и больше никто! Был и остался! И… извини, мне пора. Да… Возьми вот это: может статься, поможет. И не бойся ничего. Слышишь, что бы ни случилось – не бойся! Ты в самом деле не одна.

Ошун сняла с шеи жёлтый, расшитый золотым бисером амулет и бросила его на колени подруги. Вскочила и торопливо, дёргая бретельки намокшего платья, принялась одеваться. Эва испуганно следила за ней, не пытаясь остановить. На груди и под коленкой Ошун тем временем появились ещё два пятна. Самое первое, на предплечье, уже наливалось болезненной чернотой. «Может, она чем-то заражена?» – подумала Эва, и по спине пробежал мороз.

– Не бойся, дорогая, – сипло, без улыбки сказала Ошун, стоя перед ней. – Ты не заразишься. Это только для меня одной. Отыщи Оба. И не забудь: Эшу просто сукин сын. Никогда не верь ему, он врёт как дышит!

– Ошун! – уже ничему не удивляясь, закричала Эва, – Где мне найти Оба? Где найти Эшу?!

– На перекрёстке… – послышался слабый, как шелест волн, голос. Увязая в песке, с босоножками в руках, Ошун шла от неё прочь – похожая на ожившую чёрную статуэтку в облаке высыхающих волос. Солнце, выглянув из-за облака, на миг ослепило Эву. Она сморгнула, вытерла набежавшие слёзы – а когда снова подняла взгляд, Ошун уже не было… Нужно было идти домой и готовиться к вечеринке.