Сказка в дом стучится (СИ) - Горышина Ольга - Страница 12

— Я же ответила тебе. Ну почему ты не веришь? Я разве когда-то лгала?

— Ты нет, а вот Марианна врет постоянно. Ну?

— Ну я не знаю, Валера… Она мне сказала, что мои координаты дала ей какая-то ее знакомая, и она понятия не имела, что это я… Это было утром. В обед мы с ней встретились на кофе, хотя я и сказала, что временно не работаю на днях рождениях. Потом ты позвонил. Ну и затем она уломала меня сказать «да»…

— На что? — перебил меня Терёхин там, где перебивать не было никакой необходимости.

— Сделать день рождения для Арсения. На что еще?

— Вот я и спрашиваю… Вы помирились, раз ты сказала, что это не в службу, а в дружбу?

— А я с ней и не ругалась, — выдала я уже шепотом. — Просто…

— Десять лет у вас не было времени встретиться, — подсказал ответ брат Марианны. Правдивый такой. И ужасный одновременно.

— Валера, это очень сложно… Давай не будем.

— Не будем пить? Или будем? — усмехнулся он.

Получил, что хотел или остались еще вопросы, которые нужно решать вот так — бедром к бедру, стакан к стакану?

— Будем! — я подняла бокал. — За встречу!

— Очередную… — не смог промолчать Терёхин и стукнул стаканом по моему… Почти что носу!

Я вцепилась зубами в край стакана, хотя думала просто сделать глоток, но Терёхинская рука чуть не переломила мне шею — между моими губами и его грудью остался только этот чертов стакан. Нет, не чертов, а спасительный.

— Тихо! — шепнул Валера мне в ухо, продолжая душить.

Собака подняла голову, даже фыркнула, но не слезла с дивана. Замок на двери щелкнул. Что-то упало.

— Подними рюкзак и неси к себе, — услышала я громкий шепот Марианны.

Снова грохот — наверное, Никита снес стену. В объятиях его отца я уже не слышала ничего, кроме бурления собственной крови.

Глава 12 “Я, наверное, тупая”

— Не застукали, а ведь могли… — шепнул Валера мне прямо в ухо и отпустил.

Нет, не совсем — пришлось рвануться назад и вжаться спиной в угол дивана. Шаги на лестнице давно стихли. Сейчас, правда, наверху хлопнула дверь. А у меня так же громко билось в груди сердце.

— И что? — заставила я выдавить из себя зло. Злилась я на себя: на свою дурацкую, непозволительную реакцию, на близость мужского тела. Это не мужчина. Это Терёхин. Ясно? Не совсем… — Нам пить нельзя?

— Говорить сейчас с Марианной нельзя, — усмехнулся Валера, откинув голову на спинку дивана. Тянул шею, которая явно затекла. — Хочется его убить, вот честно…

— За что? — шепнула я из своего угла, в который он меня загнал. Угол мягкий. Но остается углом.

— За все. Думаешь, не за что? — Валера продолжал смотреть в темный потолок. — За сегодняшнее. За вчерашнее. За ложь. Воровство. И прочее, прочее, прочее. Я однажды сотку у матери вытащил из сумки. В двенадцать лет. Так, выпендриться перед парнями хотелось. Купить на всех сигарет. Отец спросил — ты знаешь, что нельзя брать чужое? Я знал, что нельзя. Понятное дело, что знал… Сказал, что это не чужое. Это мамино. Ну, мне объяснили, что коммунизм давно закончился. Отец всыпал мне не по первое число, а на всю жизнь… Это было больно, это было унизительно, но оказалось действенно. Я за версту мамину сумку потом обходил. Я ненавидел отца, наверное, неделю. Может, две… Может, месяц…

Терёхин теперь смотрел на меня, а я на него: правда из-за стеклянного щита, склеивая губы виски, чтобы ничего не сказать.

— Я обещал Наташе никогда не бить ребенка. Теперь я, правда, не уверен, что был прав. Никита не сечет поляны, вообще. Они его избаловали вконец. Несчастный ребёнок, без мамы растёт…

— Они… — повторила я совсем тихо. — А ты?

— А я все время на работе.

— Может, в этом и проблема?

— Может, и проблема. Но тогда почему виноват я? Во всем и всегда, если воспитывают они? Я не прошу отвечать, — усмехнулся он и залпом допил виски. — Будешь еще?

Я мотнула головой и сделала последний глоток. Потом протянула пустой стакан Терёхину.

— Спасибо. Не мое. Извини.

— Цена не соответствует качеству? — усмехнулся он, не отпуская меня взглядом, даже когда ставил стаканы на журнальный столик и поднимал к ним бутылку. — Могу налить обыкновенный Джемисон. Дешево и сердито.

— Я не пью в таком количестве. Даже в дождь. А дождя уже нет. Тут, кажется, у вас и не было. Или я не заметила?

— Я тоже не заметил.

Но что-то явно заметил у меня на лице, раз не сводил с меня глаз. Прищуренных, но совершенно не сонных и даже не пьяных.

— Александра, — Валера сделал паузу, чтобы окончательно меня добить, наверное. — Я не хочу снова стать причиной вашей с Марианной ссоры.

Я смотрела на него во все глаза.

— Какой ссоры? — ко мне сон тоже не шел. — Я с ней не ссорилась и уж точно не из-за тебя, — говорила я, понимая, что виски подействовал иначе. Виноваты, наверное, три лишних градуса. Лишил меня способности анализировать свои и чужие слова. — О какой ссоре ты вообще говоришь?

Я села. Ровно. Нарочно лишила себя ещё и поддержки дивана, когда до меня наконец дошло, что Валера знает что-то, чего не знаю я.

— Из-за которой вы с Марианной разбежались десять лет назад, — ответил он просто, спускаясь взглядом с лица к моим сцепленным в замок пальцам.

Я сглотнула неприятный вкус портянок. Чай копченый куда приятнее виски.

— Я не ссорилась с Марианной, я… — смотрела ему в глаза и понимала, что эти глаза ничего мне не скажут, как, кажется, и рот. — Она, возможно, в одностороннем порядке на меня обиделась, но я просто боялась вам звонить. Боялась в такой момент быть лишней. Я ждала ее звонка, а потом… Мама сказала, что не надо навязываться людям, которым ты не нужна. Я это проглотила, хотя мне было больно. Как бывает больно лишь в юности, когда есть только черное и белое. Мы… — я не выдержала его взгляд и уставилась в свои сцепленные пальцы. — Мы не говорили об этом сегодня. Не успели. Или просто решили замять тему… Как бы начать все с чистого листа.

— Зачем?

Валера неожиданно схватил мои пальцы, разжал их и бросил мне же на колени, которые лишь чудом не дрожали.

— Не знаю… Говорю ж тебе, Марианна своим звонком меня ошарашила. И не только звонком, — я снова смотрела ему в глаза. Надо быть сильной. Я же взрослая женщина. Не девочка. — Я ничего пока не знаю в отношении ее и себя. Я просто подумала, что если меня просят о такой мелочи, как детский праздник, то будет совсем по-свински отказаться после всего, что вы сделали для меня…

— А что такого мы сделали для тебя? — голос Терёхина сделался жестким. Как недавно на вокзале. — Мы ничего для тебя не сделали. Это все делал отец. А его нет. Долг списан, если ты так воспринимаешь это…

Я стиснула губы. Хотелось по-детски плюнуть ему в лицо. Свинья! Марианна права. Какая же он свинья!

 — Я не так выразилась, — выдала я его тоном. — Не вы, а она… Мне нравилось с ней дружить. Это были хорошие пять лет. Может, конечно, после этой ночи Марианна уже и не захочет, чтобы я проводила день рождения для Сени. Тогда на нет и суда нет.

Валера смотрел на меня все так же в упор. Может, он и смотреть иначе не умеет?

— При чем тут она? Арсений мой сын. Я понятия не имею, как ты собралась его поздравлять, но если тебя это не напряжёт, то я всеми руками за. Даже если Марианна будет против. Я только против, чтобы ты дружила с предательницей.

— Я не понимаю тебя, Валера.

И я действительно не понимала. Но он не собирался ничего мне объяснять. Поднялся с дивана, взрывной волной откинув меня обратно в угол, и отправился возвращать бутылку в бар.

— Вы после похорон действительно не разговаривали? — остановился он в двух шагах от дивана, спрятав руки в карманы брюк.

— Нет. Я не хотела лезть к вам во время траура. Думала, меня пригласят на сорок дней. Но меня не пригласили…

Тишина. Гробовая. О чем он думает? Об отце, на которого так безумно похож?

— Из-за меня тебя не пригласили.

Теперь у меня затекла шея смотреть на него снизу вверх. За секунду затекла.